Просто заберу себе эту редкую вещь, чтоб была. Нашёл в «Летописях марксизма», привёл её в читабельный вид, авось пригодится. О роли организованного насилия в истории нам ещё предстоит поразмыслить. Но больше всего мне тут нравится как основатель Института Маркса-Энгельса субтильно троллит маршала-хоббихорсера Ворошилова. – liberadio
(Доклад на Всесоюзном съезде военно-научных обществ 9 марта 1926 г.)
I
Товарищи, мой доклад посвящён марксизму и военному делу. Может показаться странным, что на девятом году существования пролетарской власти приходится ставить вопрос, имеет ли право марксизм вмешиваться в военное дело. Марксизм справился с царским режимом. Марксизм как-никак справился с задачей: восемь лет править огромным государством в условиях капиталистического окружения. Но марксизму всё ещё ставят вопрос: имеешь ли ты право вторгаться в область военного дела? И если имеешь право, то в какой степени, в каких размерах и на какой дистанции? Где хорошо смазанные сапоги противопоставляются марксизму, конечно плохому, там пред хорошим марксизмом раскланиваются так же почтительно, как пред так называемыми почётными членами организации, которые, как известно, в её действительной работе не принимают никакого или очень мало участия.
Так что же такое марксизм? Ответив на этот вопрос, мы тем самым ответим па вопрос: приложим ли марксизм в военном деле?
Марксизм представляет собой алгебру, скажу проще, грамматику общественной деятельности. Марксизм выдвигает ряд основных пунктов, которые резко отличают его от всех других теорий, пытающихся объяснить общественные явления. Но есть и такие пункты, в которых он сходится с другими теориями.
Марксизм прямая противоположность идеализму. В этом пункте он сходится с философским материализмом. Вместе с последним он отрицает какое бы то ни было вмешательство всяких потусторонних факторов в окружающую нас действительность. Кто хочет понять природу, тот не должен прибегать к помощи бога, сверхъестественных сил, тот не должен при объяснении этой природы искать каких-либо других факторов, кроме тех. которые заключаются в пей самой. Повторяю, в этом отношении марксизм сходится со всяким материализмом, ибо отличительная черта последнего состоит в том, что он подчёркивает необходимость исключения при об’яснении явлений природы всяких сверх’естественных сил, в какие бы формы ни облекались эти силы: религиозные, метафизические и т. п. Природа не создана, не сотворена каким-либо божеством, она не представляет порождение духа или идеи.
«Чувственные, наглядные впечатления, — говорит Клаузевиц, — воспринимаемые во время исполнения, гораздо живее тех, па которых мы остановились предварительно путём зрелого размышления. А между тем эти впечатления дают лишь первоначальные очертания, которые, как мы знаем, редко вполне соответствуют сущности явлений. Отсюда — опасность принести зрелое обсуждение в жертву первому же призраку».
Это меткое замечание верно не только в области военного дела. Видимость, призраки застилают от нашего умственного взора действительность. Но признавая это различие между видимостью и действительностью, различие, которое об’ясняется несовершенствами человеческого«здравого смысла», марксизм настаивает на том, что необходимо исследовать ту призрачную закономерность, которая бросается в глаза на первый взгляд, и установить внутреннюю закономерность самой действительности. Только исследуя эту действительность, можно понять и ту видимость, в которую опа облекается в человеческих глазах. Но этого мало. Действительность, природа и человек, не есть нечто извечное, это не готовый предмет, а нечто изменяющееся, развивающееся.
Отличие марксизма от обычного, естественно-исторического материализма состоит в том, что он — материализм диалектический. Действительность он рассматривает, — во всех её разделах, — не в состоянии покоя, не в состоянии застоя, а в состоянии постоянного движения и перемещения. Нет ничего устойчивого, нет ничего неизменного — все движется, все изменяется. И если нам к аж е т с я, что существуют прочные, неизменные предметы, то это только видимость: внутри этих предметов совершается процесс непрерывного изменения, разрушения, процесс, который можно заметить только при помощи более усовершенствованных орудий наблюдения, чем человеческое зрение и осязание.
Вот этот стол, так прочно стоящий, за которым прочно сидит президиум, движется не только вместе с уважаемым президиумом, не только вместе с этим залом. Вся эта устойчивость только видимая. Но этот зал и все в нем находящееся пребывают не только в состоянии постоянного движения, не только перемещаются в пространстве, но и подвергаются непрерывному процессу изменения, разрушения.
Мы не всегда в состоянии своими глазами констатировать процесс разрушения, который происходит в этом столе, в этом зале, но он происходит. Всякий хозяйственник, всякий интендант, который будет исходить из того, что столы, винтовки, казармы, укрепления и т. п. прочны и постоянны, рискует в один прекрасный день остаться у разбитого корыта.
Archives
«Ненасилие и его насильственные последствия»
Вильям Мейерс, 2000
[Ух, чё нашёл! Даже не помню какой это год был, потерялось на одном из многочисленных анархо-сайтов «эпохи» двухтысячных годов, но обнаружилось в библиотеке Ярославской АДА. За это отдельное спасибо. Забираю себе, как обычно, для коллекции. Liberadio переживёт вас всех. Enjoy!]
Вильям Мейерс: краткая политическая биография.
В.М. родился в США, в Кэмп Леджюн, Северная Каролина в 1955 г.
На его мышление сильно повлияла борьба чернокожих
за гражданские права на юге. В высшей школе, в 1972 он
присоединился к президентской кампании МакГоверна
и участвовал в протестах против войны во Вьетнаме.
Начиная с 1979 г. он начал организовывать и участвовать в
гражданском неповиновении против ядерного оружия.
В 1981 он помогал в организации анти-атомной газеты в Сиэтле.
В 1984 он поехал в Германию, чтобы протестовать против установки
Американских ракет Круиз и Першинг, выступал на собраниях
и присоединился к автономам в борьбе против германской
полиции. Вернувшись в США, помогал организовать
No Business As Usual Day в Сиэтле и начинает учить
американских анархистов технике развитой немецкими
автономами. В 1985 он становится анархо-синдикалистом,
участвует в Workers Solidarity Alliance и IWW, так же развивая критику
индустриального общества в Fifth Estate и Earth First!
В 1988 основывает издательство III Publishing, специализирующееся
на анархистской фантастике. Он был организатором
«Лета красного дерева» в 1990, затем работал с 1991 по 1994
на электростанции IWW в Сан Франциско. Его статьи были напечатаны
в многочисленных журналах и получили международное
распространение.
Идеология ненасилия стала играть важную роль в политической борьбе в США и, в действительности, в нациях по всему миру. Почти каждая организация, стремящаяся к радикальным изменениям в США, стала целью организаторов ненасильственного движения. Такие организации как Earth First!, изначально не подписывавшиеся под идеологией ненасилия, усвоили эту идеологию или хотя бы часть правил протеста или гражданского неповиновения. Активисты ненасилия ещё не приложили достаточных усилий, чтобы донести своё кредо до истеблишмента, реакции или открыто агрессивных организаций.
В этом эссе речь пойдёт о том, что ненасилие провоцирует насилие государства и корпораций. Идеология ненасилия создаёт эффекты обратные тому, что она обещает. В результате идеологи ненасилия кооперируют в продолжающемся разрушении окружающей среды, в продолжающихся репрессиях против бессильных и в атаках США/корпораций на людей других наций. Нам следует усвоить прагматичный, основанный на реальности метод действий, чтобы сократить насилие.
Я согласен с тем, что насилие, как следует определённое, – это плохо. Оно, в идеале, не должно быть частью того, как люди обращаются друг с другом. Я убеждён, что общество должно и может быть посторожено там, где ни государство, ни экономика, ни религия не применяют насилия к людям. В таком обществе люди могут достигнуть свои индивидуальные и коллективные цели посредством добровольного сотрудничества. Но если вы соскребёте make-up с лица идеологии Ненасилия, то обнаружите то же самое ухмыляющееся насилие, которому она, якобы, противостоит.
Способность корпоративного государства нейтрализовывать свою оппозицию в США зависит, главным образом, от намеренной путаницы в языке, используемом для дискуссий. Важно точно различать, что означает «насилие», «не использовать насилие» и «идеология Ненасилия». Большинство людей имеют довольно ясное представление о том, что такое насилие: бить людей, резать их, стрелять в них, и вплоть до сжигания людей напалмом или атомным оружием. Не применять насилия – это просто не причинять никому физического вреда. Но вокруг – серые зоны. Как начёт того, чтобы зарезать животное? А насчёт того, чтобы позволить кому-либо голодать, потому что они не могут найти средств заплатить за еду? Как насчёт принуждения к определённому поведению угрозой насилия? Угрозой потери работы?
Continue readingР. Рокер: Национализм и современная реакция (1929)
I.
Те, кто верил, что после мировой войны националистические тенденции в Европе ослабнут, обманулись в своих ожиданиях. Произошло как раз наоборот. Национализм стал сильнее, чем когда-либо прежде, и сегодня составляет идеологическую основу современной реакции в форме фашизма. Современный фашизм не является движением, возникшим из единого идеологического сообщества; он не только имеет особый характер в каждой стране, но и внутри одних и тех же государственных границ проявляется в самых разных формах – от республиканизма до крайнего монархизма. Едиными являются только его военно-путчистские методы и, в определённой степени, расово-националистические взгляды его сторонников. И давайте не будем обманывать себя: это движение, которое всё больше распространяется в самых разных странах, не является просто движением привилегированных классов, хотя несомненно, что оно в значительной степени поддерживается и поощряется ими и в конечном итоге защищает только их интересы. Всем очевидно, что фашизм нашёл определённый отклик и в широких слоях рабочего класса, чему в немалой степени способствовал крах социалистических партий во время войны. Было бы глупо преувеличивать значение этого влияния, но опасно было бы недооценивать его или вовсе игнорировать.
Именно в такое время, как сегодня, когда под влиянием войны и явного обнищания масс произошло ослабление социальных чувств, в время, когда все устоявшиеся понятия были потрясены, а старое и новое смешались в пёстром вихре, опасность такого движения ещё больше и его последствия гораздо более губительны, чем в обычное время. Поэтому прежде всего необходимо занять твёрдую позицию по отношению к националистическим устремлениям и не продолжать двигаться в крайностях, которые находят своё выражение в дешёвых политических лозунгах, как это, к сожалению, слишком часто бывало до сих пор.
Было время, когда большинство течений авторитарного социализма, за несколькими исключениями, понимали понятие интернационализма как полное слияние различных племён и народов в абстрактном представлении о человечестве. В красочном разнообразии народной жизни и языков видели лишь искусственно созданные препятствия на пути к братству страдающего человечества и мечтали о скорейшей ликвидации всех этих различий, о введении общего мирового языка, который должен был бы заменить все существующие языки, и о тому подобных вещах. Особенно этой идеей увлекался Вильгельм Вейтлинг, который, как известно, в последние годы своей жизни занимался созданием всемирного языка.
Советский антисионизм и современный левый антисемитизм
Изабелла Табаровски, май 2019
Введение
В 1985 году Антисионистский комитет советской общественности (АКСО), находившийся под контролем КГБ, выпустил брошюру «Преступный союз сионизма и нацизма». В брошюре сообщалось о пресс-конференции, которую комитет провёл несколькими месяцами ранее. Место проведения пресс-конференции — пресс-центр Министерства иностранных дел СССР — свидетельствовало об официальном одобрении сообщений, которые должен был донести АКСО. Брошюра была переведена на английский язык и распространена за рубежом информационным агентством «Новости», важным инструментом советской внешней пропаганды.
Эта брошюра, являющаяся пропагандистским документом, освещающим пропагандистское мероприятие, рисовала мрачный образ сионизма. Старшие члены АКСО, большинство из которых были видными советскими евреями (намеренный выбор со стороны КГБ, призванный отвести обвинения в антисемитизме), утверждали, что у них есть неопровержимые доказательства сотрудничества сионистов с нацистами. Они описывали сионистов как содействующих нацистскому экспансионизму, обвиняли их в ложном преувеличении значимости антисемитизма и еврейского жертвенного опыта во Второй мировой войне и утверждали, что соглашение 1930-х годов, разрешавшее переселение 60 000 немецких евреев в Палестину, «облегчило нацистам развязывание Второй мировой войны». Они утверждали, что сионисты были соучастниками «геноцида славян, евреев и некоторых других народов Европы». В заключение ораторы заранее отвергли любые попытки «просионистской прессы» представить утверждения комитета как антисемитские, отделили сионистов от евреев и пообещали, что сионизм никогда не сможет опровергнуть «историческую реальность» сотрудничества между сионистами и нацистами.
Брошюра могла бы восприниматься как шокирующая клевета, искажающая историю, если бы она не была неотъемлемой частью массивной советской антисионистской кампании, которая вступила в особо активную фазу в 1967-го году. Её язык отражает эпоху, отмеченную напряжённостью холодной войны, пропагандистским жаргоном, пронизывавшим все аспекты советской общественной жизни, и яростной демонизацией Израиля и сионизма. Предполагаемое сотрудничество сионистов и нацистов и ложное приравнивание этих двух явлений были одними из центральных элементов кампании.
Разработанная КГБ и контролируемая главными идеологами Коммунистической партии, эта кампания достигла многочисленных успехов. Для значительной части внутренней и части внешней аудитории она успешно лишила сионизм его значения как национально-освободительного движения еврейского народа и ассоциировала его с расизмом, фашизмом, нацизмом, геноцидом, империализмом, колониализмом, милитаризмом и апартеидом. Она способствовала принятию печально известной резолюции 3379 Генеральной Ассамблеи ООН 1975 года, в которой сионизм был признан формой расизма, что открыло путь к демонизации Израиля в рамках этой организации.
В ходе кампании в СССР были опубликованы сотни антисионистских и антиизраильских книг и тысячи статей, которые тиражировались в стране миллионными тиражами. Многие из них были переведены на иностранные языки – английский, французский, немецкий, испанский, арабский и многие другие. Только в 1970-м году сравнение между предполагаемым сионистским и нацистским расизмом — лишь одним из многочисленных мемов кампании — заслужило 96 упоминаний (Pinkus 1989:256). Демонизация сионизма продолжалась в фильмах, лекциях и радиопередачах.Антисионистские карикатуры, многие из которых носили явно антисемитский характер, регулярно появлялись в советских изданиях.
Фред Хэллидей: Левые и джихад
6 апр. 2011 г.
Приближающаяся пятая годовщина терактов 11-го сентября в США подчёркивает проблему, которая сегодня широко распространена в мире, но которой уделяется слишком мало исторически обоснованного и критического анализа: взаимоотношения между воинствующими исламскими группировками и левыми.
Очевидно, что эти теракты, как и другие, произошедшие до и после них, на США и их союзников по всему миру, принесли ответственным исламистским группам значительную симпатию далеко за пределами мусульманского мира, в том числе и среди тех, кто с самых разных идеологических позиций яростно выступает против основных проявлений их силы. Однако поразительно, что за столь часто инстинктивной реакцией наблюдаются признаки гораздо более развитого и политически выраженного согласия во многих частях мира между исламизмом как политической силой и многими левыми группами.
Последние, судя по всему, рассматривают некую комбинацию «Аль-Каиды», «Братьев-мусульман», «Хезболлы», ХАМАС и (не в последнюю очередь) президента Ирана Махмуда Ахмадинежада как пример новой формы международного антиимпериализма, соответствующей – и даже дополняющей – их собственный исторический проект. Это мнимое объединённое движение может восприниматься подобными левыми группами и интеллектуальными течениями как нечто, стеснённое «ложным сознанием», но это не умаляет их стремления «объективно» поддерживать или хотя бы потакать им.
Тенденция очевидна. Так, венесуэльский лидер Уго Чавес летит в Тегеран, чтобы обняться с президентом Ирана. Мэр Лондона Кен Ливингстон и активный член британского парламента от партии «Респект» Джордж Гэллоуэй приветствуют визит в город египетского священнослужителя (и номинального лидера «Братьев-мусульман») Юсуфа аль-Кардави. Многие представители левых фракций (и не только), выступавшие против надвигающейся войны в Ираке, не стеснялись в своих союзах с радикальными мусульманскими организациями, которые с тех пор переросли из тактического сотрудничества в нечто гораздо более продуманное. Интересно наблюдать, например, в публикациях левых групп и комментаторов, как переписывается история и как язык политических аргументов подстраивается под (так сказать) это новое соглашение.
Последнее проявление этой тенденции проявилось во время ливанской войны в июле-августе 2006-го года. Боевик из страны Басков, которого я видел, размахивал жёлтым флагом «Хезболлы» во главе марша протеста, – лишь малая часть гораздо более масштабного явления. Лондонские демонстранты, протестующие против войны, видели множество транспарантов с лозунгами «Теперь мы все – “Хезболла”», а освещение движения в левой прессе отличалось некритичным тоном.
Continue readingГустав Ландауэр: «Два мартовских дня» (1909)
День памяти Немецкой революции 1848/49-х гг. и последнего значительного революционного эпизода Западной Европы, Парижской коммуны 1871-го года, празднуется в Германии по причине случайного совпадения дат — 18-е марта в Берлине, 18-е марта в Париже — совместно. То печальное, присущее всем таким памятным датам, особенно у нас в Германии, несмотря на всю прекрасную благодарность, часто проявляющуюся в таких случаях в самых трогательных формах, усугубляется ещё больше: безучастные урывками греются в близи активных; мелкие живые используют великих или отважных мертвецов как постамент, дабы в течение дня казаться самим себе больше; часто устраивается просто обобщённый и сентиментальный культ павших там, где были бы причины сделать из прошлого то, чем оно и должно для нас являться: путеводителем.
18-е марта 1848-го года — лишь небольшой этап великого движения, которое вполне должно бы называться не только «1848», но «1848/49», и простиравшегося всю Германию. Более важен, чем уличные сражения в Берлине и Вене со всеми их героическими эпизодами, и куда более важен, чем словесные перепалки во Франкфуртском имперском парламенте, тот факт, что тогда по всей Германии, в каждом городке и в каждой деревне происходили сражения против политического и общественного феодализма. Ещё слишком мало интересуются наши историки локальной историей революции 1848/49-х годов; слишком мало ещё установлено, что было упразднено реального, что реального было достигнуто в отдельных местностях горожанами и крестьянами в этих бесчисленных схватках, которые были в первую очередь не борьбой против личностей, но борьбой против вещей и учреждений.
Continue readingОт Вагнера до Вилана
[Вот, антисемитизм спокойной совести и стал мэйнстримом, ушлые бородачи смогли хакнуть сердобольных и обожающих страдания интерсек-леваков по всему миру. 11-го сентября 2001-го года открыто радоваться исламистскому террору, кроме нескольких фашистов-говноедов и ахнутых на всю голову троцкистов, никто не решался. Сегодня все перестали стесняться своего говноедства, они просто называют его “антисионизмом”. С чем я нас всех и поздравляю. –
liberadio]
Бен Коэн
Изображение евреев как нежелательных интервентов в создании и оценке искусства (потому что их подлый, узколобый, эгоцентричный дух противостоит художественному величию) живёт и процветает.
«Еврей никогда не возбуждается у нас просто из сентиментальных побуждений. Если он и возбуждается, то лишь из-за каких-то особых и эгоистических интересов».
— Рихард Вагнер, «Еврейство в музыке», 1850
«Я работал на звукозаписывающей компании, и это забавно, потому что мы часто общались с её боссом, и он очень активно говорил о своей поддержке Израиля. Он переступал эту грань. А потом недавно появился список имён людей, пытавшихся помешать нашим друзьям из Kneecap выступить здесь сегодня вечером. Кого я вижу в этом чёртовом списке, как не того лысого ублюдка, на которого я, блядь, работал? Так что, смотрите, мы всё это перепробовали: от работы в барах до работы на чёртовых сионистов».
— Боб Вилан, выступление на сцене фестиваля Гластонбери, 2025
Почти двести лет разделяют Рихарда Вагнера, немецкого композитора, совершившего революцию в опере, и Боба Вилана, музыкального дуэта из английского города Ипсвич, который сейчас пытается возродить дух панк-рока. Можно задаться вопросом, что Вагнер и Вилан делают в одном предложении, учитывая огромную историческую и музыкальную разницу между ними, не говоря уже о том ужасе, который, несомненно, охватил бы Вагнера, если бы он оказался в одном контексте с двумя чернокожими мужчинами с дредами.
Я попытаюсь объяснить.
Вагнер, как широко известно, был убеждённым антисемитом.
Continue readingПроект «рабочий класс»
[Пара слов о немецком социалистическом движении. Ну, и академический марксизм тоже нашёл себе оправдание. – liberadio]
Ральф Хофрогге, 14.02.25
Классовая политика и политика идентичности часто воспринимаются как противоположности: классовая политика имеет репутацию близкой к народу, в то время как политика идентичности считается городской и элитарной. Это противопоставление подпитывается правыми: неолибералы и фашисты соревнуются за право представлять «маленьких людей». Но что, если классовая и политика идентичности — это в конечном счёте одно и то же? Ведь класс никогда не возникал сам по себе. Хотя класс структурирует любое капиталистическое общество, он всегда должен быть реорганизован в политическую идентичность и «мы», которое нужно мобилизовать. Поэтому уже в 19-м веке социалистическое движение формулировало требования против расизма и боролось за иные гендерные отношения. Этот «проект рабочего класса» опирался на еврейские, женские и международные взгляды и был не однородным, а разнообразным.
Социализм и женское движение
В самом начале своего существования немецкоязычный социализм был определённо мужским движением. Эйзенахская программа «Социал-демократической рабочей партии», основанной Августом Бебелем и Вильгельмом Либкнехтом в 1869-м году, требовала права голоса для «всех мужчин с 20 лет» и хотела ограничить труд женщин — пролетарский антифеминизм в чистом виде. Двадцать лет спустя Эрфуртская программа 1891-го года гласила совсем другое, призывая к избирательному праву «без различия пола» и, кроме того, к «отмене всех законов, дискриминирующих женщин в государственном и частном праве по сравнению с мужчинами». Это означало, что политическими стали не только выборы, но и частная сфера — всего за одно поколение гендерный облик социализма претерпел значительные изменения.
Этот поворот стал результатом радикализации в подполье. «Железный канцлер» Бисмарк запретил профсоюзы и социалистические партии в 1878-м году в рамках «Законов о социалистах». Родовое слово «мужские» вводит в заблуждение, поскольку женщин-социалисток подавляли так же жёстко и гораздо дольше: женщинам не разрешалось становиться членами политических организаций в Германском рейхе до 1908-го года. Поэтому они создали динамичную, низовую демократическую организацию. В период запрета это движение приняло марксизм в качестве теории. Он мог предложить женщинам больше, чем предыдущие программы, вдохновлённые ремесленной этикой. В «Коммунистическом манифесте» 1848-го года Маркс и Энгельс уже провоцировали своим требованием упразднить буржуазную семью. В популярном памфлете «Анти-Дюринг» 1878-го года Энгельс утверждал, «что в данном обществе степень женской эмансипации является естественной мерой общей эмансипации». Continue reading
Антисионизм и антисемитизм
Майкл Уолцер, 2019
I
умопомрачительный иранский агитпроп
Антисионизм — это политика, процветающая сегодня во многих университетских кампусах и в левых кругах, и стандартный ответ многих еврейских организаций и большинства евреев, которых я знаю — это назвать его новейшей версией антисемитизма. Но антисионизм — это отдельная тема; он бывает разных видов, и какие из них являются антисемитскими — вот вопрос, который я хочу здесь рассмотреть. Под «сионизмом» я понимаю веру в законное существование еврейского государства, не более того. Антисионизм отрицает эту правомерность. Меня в этом контексте интересует левый антисионизм в Соединённых Штатах и Европе.
Большинство версий антисионизма впервые появились среди евреев. Первая, и, вероятно, самая старая, считает сионизм иудейской ересью. Согласно ортодоксальной доктрине, возвращение евреев в Сион и создание государства будет делом рук Мессии в грядущие дни. До тех пор евреи должны мириться со своим изгнанием, подчиняться языческим правителям и ждать божественного избавления. Политические действия — это узурпация Божьей прерогативы. Сионистские писатели ненавидели пассивность, которую порождала эта доктрина, с такой страстью, что ортодоксальные евреи называли их антисемитами, которые никогда бы не дали такого названия своему собственному неприятию сионистского проекта.
У «ожидания мессии» есть и левая версия, которую можно назвать «ожиданием революции». Евреям (и другим меньшинствам) часто говорили, что все их проблемы будут решены и могут быть решены только с победой пролетариата. Многие евреи воспринимали это как проявление враждебности, как отказ признать неотложность их положения. Но я не вижу здесь антисемитизма, только идеологическую закостенелость и моральную бесчувственность.
Вторая еврейская версия антисионизма была впервые провозглашена основателями реформистского иудаизма в Германии 19-го века. Они утверждали, что еврейского народа не существует, есть только община верующих — мужчин и женщин Моисеева вероисповедания. Евреи могут быть хорошими немцами (или хорошими гражданами любого государства), поскольку они не являются нацией, подобной другим народам, и не стремятся к созданию собственного государства. Сионизм воспринимался как угроза этим хорошим немцам, поскольку предполагал, что они могут быть приверженцами чего-то ещё.
Многие левые приняли это отрицание еврейской народности, а затем стали утверждать, что еврейское государство должно быть религиозным государством, чем-то вроде католического, лютеранского или мусульманского государства — политических образований, которые ни один левак не может поддержать. Но реформистские евреи приняли эту позицию, зная, что большинство их собратьев не разделяют её. Если нация — это ежедневный референдум, как говорил Эрнест Ренан, то евреи Восточной Европы, подавляющее большинство, каждый день голосовали за народность. Не все они искали родину в земле Израиля, но даже бундисты, надеявшиеся на автономию в Российской империи, были еврейскими националистами.
Первые реформаторы хотели изменить ход и характер еврейской истории; они не были невежественны в этой истории. Левые, выступающие против еврейской народности, в большинстве своём невежественны. Однако они не являются жертвами того, что католические богословы называют «непобедимым невежеством», поэтому мы должны беспокоиться о том, что то, чего они не знают, они не хотят знать.
Если им будет интересно, они смогут узнать о радикальном переплетении религии и нации в еврейской истории — и о его причинах. Нельзя отделить религию от политики; нельзя возвести «стену» между церковью или синагогой и государством, если у вас нет государства. Сионизм с первых дней своего существования был попыткой начать процесс размежевания и создать государство, в котором секуляризм мог бы преуспеть. Сегодня в Израиле есть еврейские фанатики, которые противостоят этим усилиям — как есть индуистские националисты и мусульманские фанатики, которые противостоят аналогичным усилиям в своих собственных государствах. Можно было бы ожидать, что левые будут защищать секуляризм повсюду, что потребует от них признания ценности первоначального сионистского проекта. Continue reading
Исламо-арабские империализм и ирредентизм подстёгивают конфликт от реки до моря
Ричард Лэндс
Введение: переосмысляя империализм на Ближнем Востоке
Преобладающая парадигма, касающаяся конфликта вокруг земли от Иордана до Средиземного моря, выглядит примерно следующим образом. Израиль — это последнее проявление западного империализма и колониализма, самого пагубного и всепроникающего империализма, который когда-либо знал мир, и от которого западные демократии отказались после Второй мировой войны. Они пришли в 20-м веке, вытеснили коренных жителей и украли их землю. Насилие палестинцев против израильтян полностью оправдано в ответ на это ужасное преступление.
Майкл Мерриман-Лотце четко сформулировал это, сравнивая насилие, которое исходит от израильской и арабской стороны:
«Короче говоря, я считаю, что израильское насилие — это насилие, которое должно применяться для поддержания неоколониальной военной оккупации и неравенства, подобного апартеиду. Палестинское насилие – неизбежный ответ на эту оккупацию и неравенство, подобное апартеиду. Поэтому насилие прекратится только тогда, когда прекратится оккупация и израильский апартеид».
Хотя я считаю, что этот нарратив и оправдание, которое он даёт немыслимому в иных обстоятельствах поведению, ошибочны как с эмпирической, так и с моральной точки зрения, я думаю, что он имеет полное право быть озвученным в публичной сфере и восприниматься всерьёз. Однако я не думаю, что эта точка зрения уместна, если она требует от своей аудитории, чтобы та не знакомилась с альтернативными анализами. Вот мой серьёзный ответ.
Рассмотрим имперско-колониальную парадигму и то, что она предлагает нам для понимания того, как имперские и колониальные импульсы способствовали возникновению этого непрекращающегося конфликта. Несомненно, жажда господства и превосходства играет ключевую роль во многих войнах, которые обычно решаются битвой, в которой одна сторона уничтожает армию другой и устанавливает своё господство. Схема, когда закалённые воины, пришедшие с окраин общества, приверженные сверхморальной солидарности (моя сторона — неважно, правая или неправая), с успехом побеждают империю, которая через несколько поколений становится мягкой и жертвой другого голодного племени, вдохновила социального историка Ибн Халдуна принять её как закон политического поведения.
Но империи обладают не только военным превосходством, они обладают культурной силой, которая лучше всего проявляется в колониальном аспекте их деятельности, в их повседневном превосходстве над завоёванными народами. Когда западные прогрессисты выступают против «колониального империализма», они выступают против культур, чьё чувство превосходства над другими настолько велико, что они имеют право подчинять их и эксплуатировать под угрозой уничтожения. И, как вам скажет любой прогрессист, мы категорически отвергаем такие вещи.
Но если бы прогрессивные антиимпериалисты признали, что их («западная») культура — пока единственная имперская культура, отказавшаяся от права господства, и задумались о последствиях этого замечания, они бы осознали фундаментальную концептуальную ошибку: отказавшись от господства, Запад (на пике своей военной гегемонии) отверг бы международную норму, которая управляла международной культурой во всем мире на протяжении тысячелетий. Таким образом, экзотические «другие», такие как население и культуры Востока, всегда и до сих пор играют по принципу: la raison du plus fort est toujours la meilleure (разум сильнейшего — всегда лучший). Властвуй или починяйся. Поступай с другими так, чтобы они не поступали так с тобой.
Арабско-мусульманский имперский колониализм
Однако, полагая, что Запад — единственная имперская сила, которую стоит обсуждать (и осуждать), прогрессивные историки имеют заметную тенденцию игнорировать полуторатысячелетнюю историю исламского и арабского империализма. А ведь именно такой путь мысли и анализа ведёт к прогрессивному разрешению глубокого конфликта.
Из всех древних империй, которые поднимались и падали, самой прочной оказалась последняя, монотеистическая империя ислама. Во времена Мухаммеда арабы были воинственными племенами, проживавшими в основном на Саудовском полуострове. И всё же за столетие после его проповеди ислам распространился и охватил территорию от Ирана до Испании. По своим масштабам и прочности это было самое потрясающее имперское завоевание в мировой истории.
Одним из важнейших показателей проникновения завоевания является его влияние на язык. Возьмём Англию. Когда англы и саксы вторглись в 6-м и 7-м веках, они вытеснили кельтских жителей и заменили их язык германским (англосаксонским). Когда вторглись скандинавы в 9-м т 11-м веках, они оказали ограниченное влияние на английский язык. Когда в 1066-м году в страну вторглись европеизированные норманны, языковая война между их аристократическим французским и родным простонародным английским продолжалась несколько столетий, и в конце концов в результате брака языков английский стал одним из самых богатых известных языков.
В двух крайних точках мусульманского завоевания арабский язык не стал доминирующим. Шиитский Иран сохранил свой язык и большую часть своей культуры, а в Испании завоевание развернулось с 11-го века, оставив лишь ограниченный след в языке местных жителей. Но от Ирака до Марокко произошло нечто гораздо более колониальное и захватническое. Арабы пришли как победоносные мусульмане и настолько доминировали во всех аспектах этой обширной полосы культур и языков, что их язык (и многие другие) доминировал повсюду, в значительной степени подавляя и заменяя почти все местные языки (см. берберы).
Я отмечаю это, потому что важно понять удивительную преемственность между этим завоеванием и современным арабским миром. Действительно, сходство между отношением арабов в современности и в раннем Средневековье поразительно по ключевым моментам: Continue reading