Ральф Фокс, 1930
Не надо быть особенно наблюдательным, чтобы заметить большую разницу между буржуазным обществом и обществом азиатским. Буржуазные философы и историки неоднократно пытались объяснить это различие. Последняя из этих неудачных попыток представлена в недавней работе «философа» Кейзерлинга, носящей религиозный характер.
Только Маркс и Энгельс нашли «ключ к восточному небу». Они нашли его в особом азиатском способе производства.
Маркс особенно ясно и недвусмысленно заявляет об этом на двух хорошо известных страницах в «К критике политической экономии». В предисловии, датированном январём 1859 г., он пишет: «В общих чертах азиатский, античный, феодальный и современный буржуазный способы производства могут быть установлены как прогрессивные эпохи экономической формации общества». (К. Маркс, К критике политической экономии. Институт К. Маркса К Ф. Энгельса. «Библиотека марксиста», выпуск XXIII — XXV Госиздат, М. — Л., 1929) Эту мысль он развивает далее в «Введении», впервые опубликованном Каутским в 1913 г., которое, как указывает Д. Б. Рязанов, было найдено в тетради Маркса, датированной 23 августа 1857 г. В этом знаменитом «Введении» Маркс пишет: «Буржуазная экономия лишь тогда достигла понимания феодального, античного и восточного обществ, когда началась самокритика буржуазного общества». (К. Маркс, К критике политической экономии, стр. 43)
Прежде чем дойти до формулировки особого азиатского способа производства, — формулировки, которую Маркс удержал на протяжении всего «Капитала» и которую Энгельс также развил в «Анти-Дюринге», Маркс и Энгельс проделали большую работу по изучению восточного и особенно индийского общества. Эту работу они начали совместно в 1853 г., когда индийский вопрос занимал важное место в английской политике в связи с прекращением хартии Ост-индской компании и необходимости восстановления её в законодательном порядке. Маркс и Энгельс в своей переписке и Маркс в своих статьях об ост-индских дебатах, написанных для «Нью-йоркской трибуны», развивают впервые, и притом в очень ясной форме, свои взгляды на азиатский способ производства. Они определяют этот способ производства трояким образом. Первое, и самое главное, это — отсутствие частной собственности на землю. Вообще, хотя и не всюду, на Востоке правитель является собственником всей земли в государстве. Рента платится ему продуктами с земли и собирается многочисленными чиновниками согласно строго определенным законам и правилам. Во-вторых, основа этого экономического строя состоит в тесном единении земледелия и ремёсл внутри сельской общины. Эти общины с их тщательным разделением труда, обрабатывающие свои земли иногда сообща, но чаще силами отдельной семьи, владеющей собственным участком, широко разбросанные, самодовлеющие, с незначительным или полным отсутствием связи между собой, являются производственными единицами общества. В-третьих, в восточных странах, где водоснабжение является настоящей основой земледелия, все общественные работы — орошение, каналы, пути сообщения и пр. — неизбежно находятся в руках правителя, государства.
Письмо Энгельса о евреях и арабах дало Марксу первый случай высказать свои взгляды на восточное общество. Энгельс изучал в это время происхождение магометанства, пытался овладеть арабским языком, но, будучи несколько озадачен сложностью его грамматики и многочисленностью корней, перешёл к чтению персидской литературы в переводе сэра Вильяма Джонса и изучал персидскую грамматику, которую находил очень простой. Маркс читал книгу за книгой об Индии, чтобы ясно понять силы, действующие в этой стране, и их отражение в парламенте в связи с обсуждением вопроса о хартии Ост-индской компании. Письмо Энгельса дало ему удобный повод конкретизировать свои взгляды на восточное общество. «Почему история Востока принимает форму религии?» — спрашивает он Энгельса. (К. Маркс и Ф. Энгельс, Переписка 1844—1853. Собр. соч.. т. XXI, .Маркс— Энгельсу, 2 июня 1853 г.) Далее он обращает его внимание на одну книгу, которую он как раз в это время читал и которая произвела на него большое впечатление своим освещением организации монгольского общества в XVII веке. Это были знаменитые «путешествия» Франсуа Бернье, врача при Ауренгзебе. «Бернье, — пишет Маркс, — справедливо усматривает основную форму всех явлений Востока — он имеет в виду Турцию, Персию, Индостан — в том, что там не существует частной собственности на землю. В этом действительный ключ даже к восточному небу». Энгельс немедленно отвечает: «Отсутствие частной собственности на землю действительно является ключом к пониманию всего Востока. Тут корень и политической, и религиозной истории». (Там же, Энгельс — Марксу, 6 июня 1853 г.) Но почему Восток дошёл только до относительно примитивной ступени развития? Эта проблема встаёт одновременно и перед Энгельсом: «Чем объясняется,—продолжает он, — что на Востоке не дошли до частной собственности, даже феодальной? Мне кажется, что дело главным образом в климате, в связи с характером почвы, в особенности же с теми громадными пустынями, которые тянутся, начиная от Сахары, через Аравию, Персию, Индию и Татарию до высочайших азиатских плоскогорий. Земледелие здесь построено главным образом на искусственном орошении, а это орошение является уже делом общины, области или центральной власти. Правительства на Востоке всегда имели только три ведомства: финансовое (ограбление собственного населения), военное (грабёж внутри и в чужих странах) и ведомство общественных работ (забота о воспроизведении)».
Archives
Время разоблачить обман антисионизма
[Неожиданно по делу, за двумя небольшими, но значительными исключениями: во-первых, мусульмане вполне используют аргумент «исламофобии» для выгодного страдальчества и ништяков, а во-вторых, Прекрасная Палестина Будущего не сильно нужна ни обитателям Газы, ни их «прогрессивным» друзьям по всему миру. У них же такой мощный повод для существования отпадёт, им же заняться нечем будет, смысл жизни пропадёт сразу. Наивненько со стороны Иллуз, конечно. Как хорошо, что у вас есть liberadio!]
Ева Иллуз
Когда предположения, на которых каждая сторона спора основывает свои аргументы, остаются невысказанными, они блокируют пути мышления и затуманивают суждения. Позвольте мне, таким образом, сформулировать свои собственные предположения при рассмотрении вопроса, который находится в центре множества дебатов с 7-го октября (и до этого): является ли антисионизм формой антисемитизма?
Предварительные предположения
Мое первое предположение заключается в том, что этническая или расовая ненависть основана на бинарных различиях и иерархиях – христиане-иудеи; цивилизация-первобытные; белые-черные. Эти бинарные противопоставления глубоко укоренились в языке, рассказах и образах и не исчезают даже в таких, казалось бы, эгалитарных обществах, как наше. Более того, они процветают в них. Например, антисемитизм снова очень усилился, особенно после 7-го октября. Таким образом, можно использовать расистские, сексистские, антисемитские тропы без сознательного намерения унизить упомянутые группы.
Моё второе предположение заключается в том, что, как бы мы ни боролись с эссенциализацией и ненавистью, которые вызывают эти категории, они не исчезают так легко: они продолжают существовать и «прилипать», пусть и в завуалированной и запутанной форме. Когда были отменены законы Джима Кроу, чернокожие стали ассоциироваться с преступностью; когда феминизм изменил законодательство, он принёс с собой стереотип демонической амбициозной женщины. Иерархические бинарные оппозиции имеют долгую жизнь, потому что их когнитивные и эмоциональные шаблоны периодически реинкарнируются в новых формах. Антисионизм вполне может быть примером такой новой формы.
Третье предположение заключается в том, что эти иерархии настолько глубоко закреплены в наших способах восприятия, что для избавления от них требуется гораздо больше, чем самосознание. Культурное бессознательное не щадит никого, включая членов дискриминируемых групп. Некоторые женщины могут быть сексистками, некоторые евреи — антисемитами, а некоторые антиколониалисты — расистами. Если это так, то аргумент «Я не могу быть сексистом/расистом/антисемитом, потому что я женщина/чернокожий/еврей» неприемлем. Никто не может быть априори освобождён от сексизма или антисемитизма на основании своего пола или этнической принадлежности. Тот факт, что многие антисионисты являются евреями, в принципе не является доказательством того, что антисионистская идеология не распространяет и не повторяет антисемитские взгляды.
Я излагаю эти предположения, чтобы лучше разобраться в одном из самых сложных вопросов в политической сфере: является ли антисионизм завуалированной формой антисемитизма?
Как антисемитизм проник в университеты, выдаёт себя за «исследования» и какое влияние он оказывает
Манускрипт Генриетты Хаас
Антисемитизм не пропагандируется открыто за пределами ультраправых кругов, а вместо этого прикрывается приемлемыми ярлыками «постколониализма», «антисионизма» и постмодернистской «теории». Замаскированный под мнимую «науку» (1), он утвердился в университетах по всему миру и подпитывает легитимизирующую ложь и пропаганду террористических принцев и автократов. Как он смог проникнуть так глубоко?
Фаустианский договор Мишеля Фуко как культового автора и вдохновителя
То, что почти никто не знает (даже историки): стратегическим умом, стоявшим за этими махинациями, был знаменитый философ и учёный психолог Мишель Фуко (1926-1984); сегодня это самый цитируемый автор в области культурологии.
Мало кто подозревал его в этом, поскольку долгое время он считался филосемитом. Увлечение культурологов его творчеством связано с его ранними требованиями прав для бесправных, низовой инициативой по освобождению мысли от строгой логики и призывом жить человеческой природой более свободно, вместо того чтобы позволять себе быть нормированными, контролируемыми и управляемыми институтами личностями. Многие видят в его принципах призыв к более демократичному участию, большему равенству и большей естественности. Для них его истории и его метод — это облегчение: никто не превосходил бы других в силу своего разума, один аргумент был бы столь же весомым, как и другой. Когда книги Фуко и его «дискурс-анализ» используются для продажи и защиты антисемитизма под прикрытием якобы научно обоснованного «постколониализма», можно подумать, что важный учёный был использован не по назначению.
Но реальность сложнее: некоторые тексты проливают свет на тёмную, более тревожную сторону Мишеля Фуко как человека, заключившего фаустовский договор. Он реализовал своё стремление к неограниченной власти в качестве демагога, начиная с 1976-го года, с помощью доктрины под названием «биополитика» и метода, разработанного в 1966-69 годах, так называемого «дискурс-анализа».
Continue readingНацификация постмодернистской левой
Шалом Лаппин
После теракта, совершенного ХАМАСом 7-го октября 2023-го года, евреи диаспоры оказались под непрерывной атакой по целому ряду фронтов со стороны большей части радикальных левых и их исламистских союзников. [1] Люди, выдающие себя за антирасистов защитников равенства, возглавляют насильственные демонстрации, восхваляя массовые убийства израильтян. Они призывают исключить всех евреев, не поддерживающих их взгляды, из общественного мэйнстрима. Как получилось, что столь значительная часть современных радикальных левых стала напоминать фашистские и нацистские группировки прошлого?
Старые и новые левые
В первой половине двадцатого века большая часть левых рассматривала классовую борьбу как двигатель диалектики истории. Пролетариат рассматривался как основной агент прогрессивных социальных изменений, а рабочие движения — как инструменты, с помощью которых он управлялся. Радикальные левые создали революционные коммунистические режимы в России и Китае. Это были страны с неразвитой экономикой, в основном аграрные. На промышленно развитом Западе социал-демократические левые добились существенных экономических реформ с помощью профсоюзов и парламентских политических процессов. Эти реформы привели к созданию государства всеобщего благосостояния, которое уменьшило бедность наёмных работников и способствовало их социальной мобильности.
К 1960-м годам радикальные левые отчаялись в том, что рабочие на Западе являются основным проводником перемен. Они считали, что слишком сильно вложились в экономические и социальные институты капитализма всеобщего благосостояния, чтобы реализовывать революционную политическую программу. Зарождающиеся новые левые обратились к национально-освободительным движениям, преодолевающим колониальное господство в «Третьем мире», как к замене рабочего класса. Борьба афроамериканцев за равноправие, а впоследствии и кампании феминисток и геев против гендерного отчуждения были включены в это движение как основные элементы переосмысленной освободительной борьбы.
Маркс не особенно интересовался колониализмом. Он посвятил ему лишь короткую 10-страничную главу в конце первого тома «Капитала». Описывая британское правление в Индии в статье для New-York Daily Tribune (25 июня 1853 г.), он представляет британский колониализм как жестокий и своекорыстный, но прогрессивный в своём разрушении традиционных социальных моделей. Он характеризует эти модели как препятствия на пути к освобождению человека. Маркс, как и классовое революционное движение, одним из лидеров которого он был, рассматривал левых как авангард западного просвещения, работающий за равенство, рациональность и свободу от произвольной тирании укоренившихся социальных и культурных порядков. Он не испытывал ни симпатии, ни ностальгии по традиционным обществам, особенно в незападных странах, считая их реакционными и деспотичными.
Когда «новые левые» сместили акцент с политики рабочего класса на антиколониализм и права маргинальных этнических и гендерных групп, они изначально рассматривали этот шаг как пересмотр классических марксистских взглядов. Это изменение было необходимо для адаптации к новым условиям послевоенной эпохи на Западе. Антиколониальные движения, стремившиеся к национальному освобождению в 1950-60-е годы, в большинстве своём были светскими и в целом соответствовали идеологическим взглядам классических западных левых. Они заявляли о своей приверженности социализму и демократии. Continue reading
Антисионизм и антисемитизм
Майкл Уолцер, 2019
I
умопомрачительный иранский агитпроп
Антисионизм — это политика, процветающая сегодня во многих университетских кампусах и в левых кругах, и стандартный ответ многих еврейских организаций и большинства евреев, которых я знаю — это назвать его новейшей версией антисемитизма. Но антисионизм — это отдельная тема; он бывает разных видов, и какие из них являются антисемитскими — вот вопрос, который я хочу здесь рассмотреть. Под «сионизмом» я понимаю веру в законное существование еврейского государства, не более того. Антисионизм отрицает эту правомерность. Меня в этом контексте интересует левый антисионизм в Соединённых Штатах и Европе.
Большинство версий антисионизма впервые появились среди евреев. Первая, и, вероятно, самая старая, считает сионизм иудейской ересью. Согласно ортодоксальной доктрине, возвращение евреев в Сион и создание государства будет делом рук Мессии в грядущие дни. До тех пор евреи должны мириться со своим изгнанием, подчиняться языческим правителям и ждать божественного избавления. Политические действия — это узурпация Божьей прерогативы. Сионистские писатели ненавидели пассивность, которую порождала эта доктрина, с такой страстью, что ортодоксальные евреи называли их антисемитами, которые никогда бы не дали такого названия своему собственному неприятию сионистского проекта.
У «ожидания мессии» есть и левая версия, которую можно назвать «ожиданием революции». Евреям (и другим меньшинствам) часто говорили, что все их проблемы будут решены и могут быть решены только с победой пролетариата. Многие евреи воспринимали это как проявление враждебности, как отказ признать неотложность их положения. Но я не вижу здесь антисемитизма, только идеологическую закостенелость и моральную бесчувственность.
Вторая еврейская версия антисионизма была впервые провозглашена основателями реформистского иудаизма в Германии 19-го века. Они утверждали, что еврейского народа не существует, есть только община верующих — мужчин и женщин Моисеева вероисповедания. Евреи могут быть хорошими немцами (или хорошими гражданами любого государства), поскольку они не являются нацией, подобной другим народам, и не стремятся к созданию собственного государства. Сионизм воспринимался как угроза этим хорошим немцам, поскольку предполагал, что они могут быть приверженцами чего-то ещё.
Многие левые приняли это отрицание еврейской народности, а затем стали утверждать, что еврейское государство должно быть религиозным государством, чем-то вроде католического, лютеранского или мусульманского государства — политических образований, которые ни один левак не может поддержать. Но реформистские евреи приняли эту позицию, зная, что большинство их собратьев не разделяют её. Если нация — это ежедневный референдум, как говорил Эрнест Ренан, то евреи Восточной Европы, подавляющее большинство, каждый день голосовали за народность. Не все они искали родину в земле Израиля, но даже бундисты, надеявшиеся на автономию в Российской империи, были еврейскими националистами.
Первые реформаторы хотели изменить ход и характер еврейской истории; они не были невежественны в этой истории. Левые, выступающие против еврейской народности, в большинстве своём невежественны. Однако они не являются жертвами того, что католические богословы называют «непобедимым невежеством», поэтому мы должны беспокоиться о том, что то, чего они не знают, они не хотят знать.
Если им будет интересно, они смогут узнать о радикальном переплетении религии и нации в еврейской истории — и о его причинах. Нельзя отделить религию от политики; нельзя возвести «стену» между церковью или синагогой и государством, если у вас нет государства. Сионизм с первых дней своего существования был попыткой начать процесс размежевания и создать государство, в котором секуляризм мог бы преуспеть. Сегодня в Израиле есть еврейские фанатики, которые противостоят этим усилиям — как есть индуистские националисты и мусульманские фанатики, которые противостоят аналогичным усилиям в своих собственных государствах. Можно было бы ожидать, что левые будут защищать секуляризм повсюду, что потребует от них признания ценности первоначального сионистского проекта. Continue reading
Ошибочный нарратив поселенческого колониализма
Восхождение академической теории и её одержимость Израилем
Адам Кирш
7-го октября (2023 г.) ХАМАС за один день убил в четыре раза больше израильтян, чем за предыдущие 15 лет конфликта. В течение нескольких месяцев после этого протестующие митинговали против ответного вторжения Израиля в Газу, в результате которого погибли десятки тысяч палестинцев. Но новый тон воодушевления и энтузиазма можно было услышать среди пропалестинских активистов с момента получения новостей о нападениях, задолго до начала ответных действий Израиля. Празднование подвигов ХАМАСа — привычное явление в Газе и на Западном берегу, в Каире и Дамаске; на этот раз оно распространилось и на элитные кампусы колледжей, где весной этого года повсеместно появились лагеря солидарности с Газой. Почему?
Ответ заключается в том, что задолго до 7-го октября палестинская борьба против Израиля стала широко пониматься академическими и прогрессивными активистами как авангард глобальной борьбы против колониализма поселенцев — борьбы, которая также ведётся в США, Канаде, Австралии и других странах, образовавшихся в результате европейского заселения. В этих кругах Палестина превратилась в стандартную точку отсчёта для всех видов социальных проблем, даже тех, которые, казалось бы, не имеют отношения к Ближнему Востоку.
Одна из самых поразительных вещей в идеологии поселенческого колониализма — это центральная роль Израиля, который часто ставится в один ряд с США как самый важный пример зла поселенческого колониализма. Многие палестинские писатели и активисты приняли эту терминологию. В своей книге «Столетняя война за Палестину», вышедшей в 2020-м году, историк Рашид Халиди пишет, что целью сионизма было создание «колонии белых европейских поселенцев». Для палестинского интеллектуала Джозефа Массада Израиль — это продукт «европейского еврейского поселенческого колониализма», а «освобождение», о котором говорится в названии Организации освобождения Палестины, — это «освобождение от колониализма поселенцев».
Западные активисты и учёные в значительной степени опирались на эту идею. Протест против строительства нефтепровода под резервацией сиу был похож на палестинское дело, поскольку он «делает видимой непрерывность систем порабощения и экспроприации в либеральных демократиях и поселенческо-колониальных режимах». Когда город Торонто выселил лагерь бездомных из парка, это было похоже на Палестину, потому что оба случая являются примерами «этнической чистки» и «колониального „домицида“, в результате которого коренные жители становятся бездомными на своих родных землях». Проблемы со здоровьем коренных американцев можно понять с точки зрения Палестины, потому что «гипервидимый случай Палестины… обеспечивает уникальную временную линзу для понимания колониальных детерминант здоровья поселенцев в более широком смысле». По мнению британской организации «Friends of the Earth», загрязнение окружающей среды также можно понять через призму Палестины, поскольку Палестина демонстрирует, что «мир — это место неравенства», где «маргинализированные и уязвимые люди несут на себе основную тяжесть несправедливости».
Хотя Израиль явно не подходит под модель поселенческого колониализма, он стал стандартной точкой отсчёта, потому что предлагает теоретикам и активистам то, чего нет у Соединённых Штатов: правдоподобную цель. Трудно представить себе Америку или Канаду по-настоящему деколонизированными, когда потомки первопоселенцев возвращаются в страны, из которых они прибыли, а коренные народы отвоёвывают землю. Но вооружённая борьба против Израиля ведётся с момента его основания, а ХАМАС и его союзники все ещё надеются уничтожить еврейское государство «между рекой и морем». В современном мире только в Израиле борьба с поселенческим колониализмом может перейти от теории к практике. Continue reading
G. Maximow: Die Außenpolitik der russischen Bürokratie. Ein Revue (1940)
Die Außenpolitik der UdSSR beruht allein auf den Klasseninteressen, aber nicht auf den der russischen Arbeiter und Bauern, sondern nur der Bürokratie. Die Politik der Bürokratie ist nach innen reaktionär, und sie muss zwangsläufig auch nach außen so sein. Die Richtung der Außenpolitik, nicht ihr Wesen, änderte sich schlagartig am 23. August 1939, als mit Hitler ein Vertrag über Freundschaft und gegenseitige Unterstützung unterzeichnet wurde. Seit einem Jahr stützt sich die Außenpolitik der russischen Bürokratie auf diesen Vertrag. Am Jahrestag der Unterzeichnung dieses Vertrages mit dem Nationalsozialismus erklärte die Zeitung „Iswestija“, dass die russische Regierung mit „unerschütterlicher Entschlossenheit“ weiterhin alle Versuche abwehrt, dieses Bündnis zu brechen, die „bis zum heutigen Tag“ andauern. Der Aufmacher der „Iswestija“ bestätigt diese „Festigkeit“ dadurch, dass Russland im Laufe des Jahres Deutschland “Rohstoffe lieferte, die es dank der von Großbritannien organisierten Blockade zunächst gegen Deutschland und dann gegen ganz Europa besonders benötigte“. Die „Iswestija“ versichert Hitler und seiner Clique, dass alle provokativen Versuche, Zwietracht und gegenseitiges Misstrauen zwischen der UdSSR und Deutschland zu säen, zum völligen Scheitern verurteilt sind.
In ihrer Bewertung des Paktes mit Hitler kommt die „Iswestija“ zu dem Schluss, dass es sich um einen „echten Wendepunkt in der Geschichte von ganz Europa“ handelt. Diese Einschätzung ist zweifelsohne richtig. Und vielleicht, von allen bolschewistischen Entscheidungen, die sie als historisch bezeichnen, ist der Pakt zweifellos eine der wenigen Entscheidungen, die man mit Fug und Recht als als eine historische Entscheidung von außerordentlicher Bedeutung qualifizieren kann. Er muss so bezeichnet werden, nicht nur weil er einen Wendepunkt in der Geschichte Europas bedeutet, was zweifellos zutrifft, sondern vor allem, weil sie eine prägnante Formulierung des Wesens der zweiundzwanzigjährigen Entwicklung des Bolschewismus, der Schlussakkord der Entartung der russischen Revolution und der Epilog der größten Tragödie der größten Nation und in hohem Maße der Tragödie des internationalen Proletariats und der internationalen Befreiungsbewegung.
Der Eindruck vom Pakt war gleichbedeutend mit einer plötzlichen Explosion. Das Echo davon schallte um die ganze Welt. Und auch jetzt, ein Jahr später, trotz der Klagen der Besiegten und des Siegesjubels der Sieger, hallt das Echo dieser Explosion noch immer sehr deutlich. Dieses Echo wird auch nach dem Fall des Bolschewismus nicht verstummen. Warum das? Weil die Bedeutung des Paktes und seine Tragweite nicht nur für Russland und Europa, sondern für die ganze Welt groß sind.
Was ist der Sinn und die Bedeutung des Paktes?
Um diese Frage zu beantworten, müssen wir, zumindest in aller Kürze, alles analysieren, was dem Pakt vorausging, und seinen organischen Zusammenhang mit der gesamten bisherigen Entwicklung des Bolschewismus bzw. seiner Politik im In- und Ausland herstellen. Diese Analyse wird die Bedeutung des Paktes offenbaren und den Charakter der Außenpolitik der russischen herrschenden Klasse bestimmen.
Der Bolschewismus ist einer der Zweige des Marxismus, eine Fraktion der Sozialdemokratie. Der Marxismus glaubt bekanntlich an die befreiende Kraft des Staates, wenn er in die Hände von Sozialisten, von „wahren und wissenschaftlichen Sozialisten“, d.h. Marxisten gerät. Dieser Staat muss die Diktatur des Proletariats sein, die das Privateigentum vernichtet und und es durch Staatseigentum ersetzt. Alles muss dem Staat gehören, kontrolliert und von ihm und nur von ihm verwaltet werden. Unter solchen Bedingungen, sagen unsere marxistischen Vulgärutopisten, zwangsläufig die notwendigen Bedingungen für das allmähliche Aussterben des des Staates. Der Staat stirbt schließlich ab und fällt herunter, wie eine reife Frucht. Die „wissenschaftlichen Sozialisten“ heben ihn auf und bringen ihn in ein ‚Museum der Altertümer‘, wo der von freien, herrschaftslosen kommunistischen Völkern beäugt wird.
Die ganze Schwierigkeit für Marxisten besteht darin, die politische Macht zu ergreifen, den Staatsapparat zu übernehmen. Indem er diese Schwierigkeit überwindet, demontiert der Marxist leicht die alte Ordnung. Und die Marxisten richteten und richten weiterhin ihre ganze Energie und all ihre Fähigkeiten auf die Übernahme des Staatsapparates – die einen mit friedlichen Mitteln, die anderen mit revolutionären Mitteln.
Im Jahr 1917 begünstigten die Umstände die Machtergreifung der Marxisten in Russland. Also ergriff eine der entschlossensten Fraktionen des Marxismus, die Bolschewiki, die Macht und und began, auf der Grundlage von Marx-Engels’schen Plan einer Diktatur des Proletariats die alte kapitalistische Ordnung zu zerstören und die Bedingungen für den Tod des Staates vorzubereiten. Was geschah dann?
Schauen wir mal. Der Staat hat wirklich alles selbst in die Hand genommen. Wir wissen das, und die ganze Welt weiß es. Aber was dabei herausgekommen ist, das weiß nicht jeder, und viele wollen es auch bewusst nicht wissen. Aber es ist immens wichtig, das zu wissen.
Nicht jedem ist es voll bewusst, wenn er sagt: der Staat. Was ist ein Staat: ein Gebiet, ein Volk? Weder noch. Ein Staat ist eine hierarchische politische Organisation eines Volkes oder einer Gruppe von Menschen auf einem bestimmten Territorium, die durch Zwang und Gewalt Ordnung schafft. Folglich muss es im Staat zwei Kategorien von Menschen geben: die Herrschenden aller Ränge und die Beherrschten. Der Staat ist also von Natur aus eine Klassenorganisation. Wo es keine Klasse der Herrschenden und keine Klasse der Beherrschten gibt, gibt es auch keinen Staat.
Die herrschende Klasse muss über die Mittel der Regierung verfügen; dieses Mittel ist in erster Linie die Gewalt; der Ausdruck dieser Gewalt ist die Armee und die Polizei, die den Gehorsam gegenüber den von der herrschenden Klasse erlassenen Gesetzen erzwingen; dann gibt es das Gericht, das darüber urteilt, inwieweit das Gesetz gebrochen wurde und welche Strafe der Übertreter verdient, dann das Gefängnis, in dem der Verbrecher festgehalten wird, und der Henker, der den Übertreter physisch vernichtet. Continue reading
G. Maximow: Das erste Kriegsjahr (1940)
Der Krieg ist in sein zweites Jahr gegangen. Wie viele Veränderungen, die unerwartetsten, schwindelerregenden Veränderungen gab es in einem Jahr! Die Landkarte Europas ist umgestaltet worden und nicht mehr wiederzuerkennen. Ein Land nach dem anderen hatte seine Unabhängigkeit verloren. Menschen zogen zu Hunderttausenden wie Vieh von den Orten, an denen sie seit Jahrhunderten gelebt hatten, an neue, unbekannte Orte. Zerstörte Städte, zerstörte Industrien, Gespenster der Hungersnot. Zerbrochene Illusionen, zerstörte Hoffnungen, ideologische Ruinen, Bankrotte – staatlich, militärisch, klassenmäßig, moralisch. In der letzten Ausgabe haben wir gezeigt und, wie wir hoffen, bewiesen, dass der Krieg aus der Plünderung entstanden ist und weiterhin Plünderung ist. Raub ist unter allen Gesichtspunkten und nach allen Gesetzen ein Verbrechen. Der Krieg ist also auch ein Verbrechen. Ja, er ist ein Verbrechen, aber er ist ein besonderes, ehrenvolles Verbrechen – er ist ein legalisiertes, verherrlichtes, von der Kirche abgesegnetes und von Dichtern besungenes Verbrechen. Der Krieg ist ein legalisierter Massenraub und Plünderung mit Massenmord und Gewalt, mit Bränden und Zerstörung. Er ist noch schlimmer als Raub, weil er rücksichtsloser ist und alle Raubzüge der Welt zusammengenommen übertrifft.
Alle bisherigen Versuche, den Krieg zu beseitigen, sind völlig gescheitert: Das Haager Tribunal und der Völkerbund waren völlig machtlos. Warum waren sie machtlos? Stellen Sie sich vor, eine Großstadt – London, New York, Chicago, Paris, Berlin oder Moskau – ist durch Räuberbanden in Bezirke unterteilt. Eine dieser Banden wird stärker und dringt in den Bezirk der anderen ein. Diese Invasion führt zu einem Krieg zwischen den Banden. Die besiegten Banden bitten um Frieden. Die Sieger gewähren Frieden, die Stadt wird gemäß einem Vertrag neu aufgeteilt, der von den Siegern diktiert wird. Um weitere Zusammenstöße zu vermeiden und um den Status quo zu erhalten, wird ein Koordinationsrat eingesetzt. Und wie weiter? Der Krieg zwischen den Banden geht bald mit größerer Wucht weiter. Und so geht es weiter und weiter bis die Banden gestoppt werden.
Dasselbe gilt für die internationale Arena, dieselben Beziehungen zwischen den Staaten, die gleichen Motivationen und Beweggründe, die gleiche Moral und die gleichen Prinzipien. Prinzipien. Der Völkerbund war ein hervorragendes Beispiel dafür. Denken Sie an die Mandschurei, Abessinien, China, Spanien, Albanien, Österreich, Tschechoslowakei, Polen, Finnland. So wie der gewöhnliche Raub das Ergebnis wirtschaftlicher Ungleichheit ist, auf der das moderne kapitalistische System beruht, so ist auch der Krieg – der Raub eines Landes durch ein anderes – das Ergebnis der gleichen wirtschaftlichen Ungleichheit, aber nicht mehr von Einzelpersonen, sondern von ganzen Ländern. Die gleichmäßige Verteilung des natürlichen Reichtums unter allen Ländern der Welt und die Organisation der Weltproduktion auf der Grundlage der Bedürfnisbefriedigung und nicht des Profits könnte Kriege, d.h. Raubzüge mit Massenmord, Zerstörung und Bränden, abschaffen. Dies bedeutet aber nicht mehr und nicht weniger als die Abschaffung des modernen staatskapitalistischen Systems, daher werden Kriege nur mit dem Verschwinden des Kapitalismus, ob privat oder staatlich, und des Staates als politische Organisationsform der Gesellschaft verschwinden. Weder die Haager Gerichtshöfe, noch die Völkerbünde, noch die Vereinigten Staaten von Europa, von denen dank der unerwarteten Siege Hitlers nicht mehr die Rede ist, können die Kriege beseitigen, denn sie beseitigen nicht ihre grundlegenden Ursachen: Ungleichheit und Ausbeutung. Aus den gleichen Gründen können weder der Kommunismus Stalins noch der Sozialismus Hitlers noch der Sozialismus Mussolinis die Kriege beseitigen.
Der Aufstieg des bolschewistischen Militarismus und Imperialismus ist ein wichtiger Faktor für den Wandel in der britischen Außenpolitik. Der bolschewistische Militarismus stellt eine doppelte Gefahr für die herrschende Klasse des britischen Empire dar: Eine imperialistische und eine Klassengefahr. Um diese Gefahr zu beseitigen, ist die britische herrschende Klasse bestrebt, eine starke Barriere an der Westgrenze der UdSSR und eine eine ständige militärische Bedrohung im Osten zu errichten. Mit der Präsenz eines starken und aggressiven japanischen Reiches im Osten stellt die Schaffung dieser militärischen Bedrohung keine Schwierigkeit dar. Im Westen war die Situation anders. Polen stellte keine Bedrohung für den bolschewistischen Imperialismus dar, noch war es eine ausreichend zuverlässige Barriere gegen diesen. Das demokratische Deutschland war für diese Rolle nicht geeignet, weder in seinem Zustand noch in seinem Charakter.
Die Machtübernahme des deutschen Nationalsozialismus löste ein schwieriges Problem. Der unerbittliche Antibolschewismus des Nationalsozialismus stößt in einflussreichen englischen Kreisen auf heiße Sympathie, die entschlossen sind, Hitler ebenso wie Mussolini zu einem Instrument ihrer Klassen- und Reichspolitik zu machen. Baldwin und dann Chamberlain, unterstützt von den Clivedens, änderten ihre Politik gegenüber Deutschland drastisch. Die neue britische Politik verfolgte ein doppeltes Ziel: ein starkes Deutschland zu schaffen, um das Vordringen des bolschewistischen Imperialismus bis tief nach Asien aufzuhalten, und den Hitlerismus als Gendarm in Europa einzusetzen. Continue reading
G. Maximow: Der Krieg – weshalb und weswegen? (1940)
[Grigori Maximow (1893 – 1950) – der wohl bekannteste und der letzte russische Anarchist und Syndikalist der „post-klassischen“ Generation, die nach Kropotkin und Karelin kam. Revolutionär, Emigrant, Theoretiker, Wobbly aus Chicago. Es gibt schon Gründe, warum die “anarchosyndikalistischen” „internationalistischen“ Larper von der KRAS ihn nicht so gerne zitieren, sich überhaupt an ihn erinnern. Er war nämlich nicht so „links-schlau“, wie seine heutigen Erben, die todsicher „wissen“, dass in der Nacht der Abstraktion alle Katzen schwarz seien. Wohl auch nicht so „verkopft“ wie der andere bekannte gelehrte „Syndikalist“ seiner Generation, Alexej Borowoj, der eher ein irrationalistischer Sorelianer und tendenziell auf dem Weg nach rechts war. – liberadio]
Der Krieg ist bereits eine alptraumhafte Realität. Wie abgerichtete Hunde erheben sich die Menschen auf das Kommando ihres Herrn und ziehen in einen blutigen Kampf: Sie töten sich gegenseitig, schneiden, stechen, verstümmeln, entstellen einander, verbrennen und zerstören Dörfer, Weiler und Städte, zerstören alles, was durch harte Arbeit aufgebaut wurde, um die Bedürfnisse und Anforderungen der Menschen zu erfüllen. Dieses Verhalten der Menschen des zwanzigsten Jahrhunderts ist merkwürdig. Denn dieselben Menschen, die sich gegenseitig umbringen und dabei selbst zugrunde gehen, würden vor Entsetzen und Empörung erschaudern, wenn sie sehen, dass in der friedlichen Umgebung ihrer Stadt oder ihres Dorfes vor ihren Augen Morde begangen werden. Und dieses Entsetzen und diese Empörung hätten sich unabhängig von der Nationalität des Mörders und des Opfers mit gleicher Kraft manifestiert. Und nun sind sie selbst sowohl Mörder als auch Opfer.
Wie ist diese seltsame Tatsache zu erklären? Der gewöhnliche Mörder ist motiviert durch egoistische Motive, die aus dem Privateigentum erwachsen – der Wunsch, das Gut eines anderen, das Eigentum eines anderen zu nehmen. Werden etwa die modernen Soldaten und Völker, die zu Soldatenheeren gemacht werden, von diesen Motiven geleitet? Es ist eine unbestreitbare Wahrheit, dass Krieg ein Massenraub ist, vom Massenmord begleitet. Der Krieg entstand aus der Plünderung, und die Plünderung ist nach wie vor die Grundlage der modernen Kriegsführung. Wenn in der Antike ein Stamm einen anderen Stamm angriff, wurde er von denselben Motiven geleitet, die auch die gemeinen Räuber unseres großartigen kapitalistischen Systems leiten. Jeder, der sich an dem Angriff beteiligte, riskierte sein Leben, um die Beute zu erlangen, und wenn er erfolgreich war, bekam er sie. Hier haben wir ein direktes persönliches Interesse. Wenn im Mittelalter ein Fürst oder ein König, ein Baron oder ein Herzog seine Truppen zum Plündern anführte, zahlten sie den Truppen einen Sold und gaben ihnen im Erfolgsfall Land und Macht. Und obwohl hier die gesamte Beute an den Prinzen oder den König ging der König, hatten alle Beteiligten ein Interesse an der Beute. Dann kam der Staat – die prächtigste und raffinierteste Erfindung vom Zwecke der Plünderung und der Gewalt. Er erklärte sich selbst zur Personifizierung der Nation, des Volkes, und setzte an die Stelle des Königs die Idee des Vaterlandes und und erklärte den Raub zur Verteidigung des Vaterlandes, zur Verteidigung der nationalen oder Volksinteressen. Unter dem Deckmantel der vaterländischen und nationalen Interessen forderte und zwang der Staat die gesamte Bevölkerung, sich unentgeltlich an der Ausplünderung zu beteiligen, als eine Art heilige Pflicht. Im modernen Raub, genannt Krieg, hat die breite Masse der beteiligten Millionen Menschen kein persönliches Interesse wie die Krieger, d.h. die Räuber der Antike und des Mittelalters, denn die ganze Beute geht an den Staat, an jene mächtigen kapitalistischen Gruppen, deren Interessen als nationale Interessen, als Vaterland, dargestellt werden. Der moderne Staat, dieser moderne gesichtslose Fürst, teilt nicht nur seine Beute nicht mit seinem Trupp, bezahlt sie nicht nur nicht für die Plünderung, sondern zwingt sogar seine Bürgerwehr und das Volk, die Kosten für die Plünderung zu tragen und sich um die verkrüppelten Truppenangehörige und die Familien der Erschlagenen.
Wenn moderne Soldaten kein persönliches Interesse am Raub haben, wenn sie aber trotzdem, unter Einsatz ihres eigenen Lebens andere unentgeltlich ausrauben, stellt sich die Frage, was für eine dermaßen mächtige Kraft sie dazu treibt und welches Motiv sie leitet?
Diese Kraft ist: der Kapitalismus, der Staat und die Kirche. Diese dreifache Kombination hat Hunger, Ignoranz und Angst geschaffen, organisiert und systematisiert. Der Kapitalismus – die Organisation der wirtschaftlichen Abhängigkeit des Menschen vom Menschen – schafft und bewahrt ein System des Massenhungers; der Staat, der die Angst vor Unsicherheit und Hunger ausnutzt, kreiert und erhält Disziplin und Gehorsam aufrecht; die Religion der Kirche und die Religion des Staates – die offizielle Wissenschaft – geben all dem eine moralische und wissenschaftliche Rechtfertigung, pflanzen alle möglichen für die Massen schädlichen Illusionen ein, die Tag für Tag in Schulen und Universitäten, in Kirchen, Synagogen und Moscheen, in Büchern und Zeitungen, im Radio und in den Theatern wiederholt werden – hypnotisieren die Massen. Schädliche Illusionen, falsche Wahrnehmungen und und Vorstellungen werden so zu unumstößlichen Wahrheiten, zu den Grundlagen der Gesellschaft, der Moral, der Ordnung und allgemeinen Wohlergehens, deren Verteidigung eine heilige und unentgeltliche Pflicht ist. Continue reading
Индия: Оранжевый фашизм
Мерле Гросс
Идеология индуистского национализма известна как хиндутва и отличается от религии индуизма. Хиндутва призывает к превосходству индусов на индийском субконтиненте. Идеология возникла в 1920-х годах под влиянием итальянского и немецкого фашизма. Она стала альтернативой светской модели государства, ассоциируемой с партией Конгресса, которая сегодня является крупнейшей либеральной оппозиционной партией, и легла в основу индийской конституции. После обретения независимости страна была разделена на Индию и Пакистан, что индуистские националисты восприняли как предательство индуистского большинства со стороны партии Конгресса.
Хиндутва, подобно идеологии крови и почвы, устанавливает связь между землёй и индусами. Сама страна часто представляется как богиня-мать, которую необходимо защищать. Наибольшая угроза исходит от мусульман: извне через Пакистан и изнутри в виде мусульманского меньшинства, составляющего около 14% населения (это около 200 миллионов человек). С течением времени индуистские националисты опирались на различные антимусульманские нарративы: Мусульмане пользуются государственными льготами, угрожают большинству через иммиграцию, прозелитизм или якобы более высокую рождаемость, а также представляют собой проблему безопасности как потенциальные террористы. Параллели с европейской исламофобией также показывают, что правые движения объединены в глобальную сеть и используют общий репертуар.
RSS и Сангх Паривар
В 1925-м году правая добровольческая организация Раштрия Сваямсевак Сангх (РСС) была основана для защиты индуистской нации от предполагаемой «мусульманской угрозы». RSS – это кадровая организация, состоящая из добровольных и штатных членов. Обучение в RSS включает в себя интенсивную физическую подготовку и идеологическую индоктринацию. Политолог Ачин Ванаик подчёркивает, что делает РСС такой сильной по сравнению с другими правыми движениями: «РСС существует уже более 90 лет без серьёзных внутренних разногласий и пронизывает гражданское общество через широкую сеть филиалов по всей Индии. Кроме того, она насчитывает ошеломляющее количество членов.
В то время как RSS насчитывает около пяти миллионов активных членов, правая правящая партия Бхаратия Джаната Парти (BJP), насчитывающая 180 миллионов (частично пассивных) членов, даже больше, чем Коммунистическая партия Китая, и считается партией с самым большим количеством членов в мире. RSS мобилизует свои силы через работу на низовом уровне и особенно активен в областях, которые не воспринимаются как политические, например, в виде работы с молодёжью или помощи при стихийных бедствиях. Нарендре Моди удалось придать BJP антиэлитарный имидж и замаскировать кастовые и классовые различия электората, отождествив себя с индуистской нацией.
С годами Сангх Паривар превратился в сетевую «семью» индуистских националистических организаций, в которую также входили профсоюзы, женские организации, НПО и аналитические центры. В 1980-х годах была основана BJP как политический орган индуистского националистического движения. BJP рано осознала, что она особенно успешна в регионах, где общая напряжённость между индусами и мусульманами приводила к вспышкам насилия, и поэтому придерживалась стратегии поляризации. В сотрудничестве с другими организациями Сангх Паривара BJP выступила за строительство храма на месте исторической мечети в Айодхье на севере Индии.
Эта стратегия массовой агитации сработала и помогла BJP добиться успеха на выборах. Однако в 1980-х и 1990-х годах BJP оставалась ограниченной избирателями из высших каст, часто из городского среднего класса. Только Нарендре Моди удалось придать BJP антиэлитарный имидж и замаскировать кастовые и классовые различия электората, отождествив себя с индуистской нацией. Continue reading