Archives

by olladij

Р. Рокер: Против течения, несмотря ни на что! (1930)

Действительно, требуется мужество, смелость и безграничная надежда, чтобы смотреть в далёкие горизонты нового будущего во времена, когда все силы прошлого высвободились, а безымянные страдания, в сочетании с духовным угнетением, довлеют над народами, как кошмар. Греческий мудрец мог бы и сегодня снова отправиться в путь при свете дня с горящим фонарём, чтобы найти людей, новых людей с пламенной верой и переполненными сердцами, которые бесстрашно шагают навстречу будущей эпохе; результат был бы достаточно скудным в эту эпоху неприкрытой националистической реакции и фашизма, диктаторской жажды власти как справа, так и слева, капиталистической «рационализации» и безграничной веры в государство, которую разделяет подавляющее большинство наших современников.

Однако старый Диоген не собирался возвращаться в свою бочку совершенно неудовлетворённым, насмехаясь над своим народом. В условиях умственного и физического порабощения в мрачном настоящем он, по крайней мере, находил проблески надежды, семена новой жизни и нового человечества, стремящегося из глубин к свету.

Да, действительно, готовится новое человечество, которое уже во всех сферах общественной жизни борется со злым духом нашего времени, который, если сравнивать его с ним, выглядит ещё более безнадёжным и жестоким.

Возможно, сегодняшняя реакция, которая не только прочно укоренилась в правительственных кабинетах, но и уже слишком глубоко проникла в разум и душу современного человека, как с поразительной ясностью продемонстрировали недавние события, возможно, сегодняшняя реакция — это всего лишь гротескная прелюдия к новой эре, подобно сумеркам к солнечному свету. Возможно, необходимо, чтобы обанкротившаяся система сначала выявила свою интеллектуальную некомпетентность и внутренние противоречия на всех этапах своего практического функционирования, прежде чем новая система сможет энергично и триумфально заявить о себе.

Continue reading →
by olladij

Р. Рокер: Национализм и современная реакция (1929)

I.

Те, кто верил, что после мировой войны националистические тенденции в Европе ослабнут, обманулись в своих ожиданиях. Произошло как раз наоборот. Национализм стал сильнее, чем когда-либо прежде, и сегодня составляет идеологическую основу современной реакции в форме фашизма. Современный фашизм не является движением, возникшим из единого идеологического сообщества; он не только имеет особый характер в каждой стране, но и внутри одних и тех же государственных границ проявляется в самых разных формах – от республиканизма до крайнего монархизма. Едиными являются только его военно-путчистские методы и, в определённой степени, расово-националистические взгляды его сторонников. И давайте не будем обманывать себя: это движение, которое всё больше распространяется в самых разных странах, не является просто движением привилегированных классов, хотя несомненно, что оно в значительной степени поддерживается и поощряется ими и в конечном итоге защищает только их интересы. Всем очевидно, что фашизм нашёл определённый отклик и в широких слоях рабочего класса, чему в немалой степени способствовал крах социалистических партий во время войны. Было бы глупо преувеличивать значение этого влияния, но опасно было бы недооценивать его или вовсе игнорировать.

Именно в такое время, как сегодня, когда под влиянием войны и явного обнищания масс произошло ослабление социальных чувств, в время, когда все устоявшиеся понятия были потрясены, а старое и новое смешались в пёстром вихре, опасность такого движения ещё больше и его последствия гораздо более губительны, чем в обычное время. Поэтому прежде всего необходимо занять твёрдую позицию по отношению к националистическим устремлениям и не продолжать двигаться в крайностях, которые находят своё выражение в дешёвых политических лозунгах, как это, к сожалению, слишком часто бывало до сих пор.

Было время, когда большинство течений авторитарного социализма, за несколькими исключениями, понимали понятие интернационализма как полное слияние различных племён и народов в абстрактном представлении о человечестве. В красочном разнообразии народной жизни и языков видели лишь искусственно созданные препятствия на пути к братству страдающего человечества и мечтали о скорейшей ликвидации всех этих различий, о введении общего мирового языка, который должен был бы заменить все существующие языки, и о тому подобных вещах. Особенно этой идеей увлекался Вильгельм Вейтлинг, который, как известно, в последние годы своей жизни занимался созданием всемирного языка.

Continue reading →
by olladij

G. Maximow: Nestor Makhno und die Pogrome (1935)

Die Mitteilung über den Tod des Genossen N. Makhno trug in „Vorwärts“ den Titel: „Väterchen Makhno in Paris gestorben; seine Banden verübten Pogrome an den Juden“. Die Meldung endete mit der Feststellung, dass Tausende von Juden von Makhnos Banden getötet worden waren.

Wir erklären lautstark, dass dies eine Lüge und Verleumdung ist, die durchaus verständlich wäre, würde sie von bolschewistischen Zeitungen wie der „Freiheit“, von der bolschewistischen Regierung oder von reaktionären nationalistischen Elementen kommen, aber absolut unerklärlich, wenn sie von einer Zeitung wie „Vorwärts“ kommt, die behauptet, sozialistisch zu sein. Makhno war ein aufrichtiger Freund und Verteidiger der jüdischen Arbeiterschaft in der Ukraine. Und Makhno war nicht, wie „Vorwärts“ behauptet, ein „ehemaliger Anarchist“ und „ehemaliger Revolutionär“ – er verstarb als Anarchist und Revolutionär. Die gesamte internationale anarchistische Bewegung nahm Anteil an seinem Schicksal und unterstützte ihn materiell und moralisch bis zum letzten Tag seines Lebens.

Wir verfügen über zahllose Fakten und Materialien, die alle Anschuldigungen von Judenpogromen gegen Makhno und seine aufständische Bewegung entschieden und grundlegend widerlegen und die zeigen, mit welcher Entschlossenheit Makhno gegen die Pogromversuche der dunklen Elemente kämpfte, die seine Armee infiltrierten.

Hier sind einige von ihnen.

1) An der Spitze der Kultur-aufklärerischen Kommission des Hauptquartiers der Makhnos Rebellenarmee standen viele jüdische Anarchisten, wie z.B. Jasha Alyj (Krasnopolsky), Iosif Gotman (Emigrant) und ihre Frauen, dann Aron Baron, Safjan (Wischnewsky) und einige andere, die auf keinen Fall in der Rebellenarmee gewesen wären, wenn diese Pogrome durchgeführt hätte.

Continue reading →
by olladij

Из: Роберт Пол Волфф, «Нищета либерализма», 1968

[Волфф (1933-2025), исследователь марксизма и анархизма, против заблуждений либерализма. Сегодня он был бы против постмодернистского иррационализма и трибализма. – liberadio]

Как и все политические философии, либеральная политическая теория основана на интерпретации человеческой природы. В своей наиболее изначальной форме – и именно так философия часто раскрывает себя лучше всего – либерализм рассматривает человека как рационально расчётливого индивида, увеличивающего удовольствие и уменьшающего страдание. Слово «хорошо», говорит Бентам, означает «приятно», а слово «плохо» – «болезненно». Во всех наших действиях мы стремимся к первому и избегаем второго. Таким образом, рационализм сводится к расчётливой осторожности; его высшая точка достигается, когда мы благоразумно воздерживаемся от сиюминутного удовольствия из-за страха перед будущей болью. Конечно, общеизвестно, что такое бухгалтерское отношение к эмоциям является прямым отражением отношения буржуазного торговца к прибыли и убыткам. Не менее важно, однако, и то, что эта теория подразумевает для отношений одного человека к другому. Если простой психологический эгоизм либеральной теории верен, то каждый человек должен рассматривать других как всего лишь инструменты для достижения своих личных целей. Формулируя свои желания и изобретая самые хитрые средства их удовлетворения, я обнаруживаю, что действия других людей, преследующих схожие отдельные цели, могут повлиять на исход моего предприятия. (…) Для меня другие люди — это препятствия, которые нужно преодолеть, или ресурсы, которые нужно эксплуатировать, то есть — всегда средства и никогда не самоцель. Образно говоря, общество похоже на замкнутое пространство, в котором движется множество сферических воздушных шаров, наполненных расширяющимся газом. Каждый шар увеличивается в размерах, пока его поверхность не коснётся поверхности других; затем он перестаёт расти и сливается с окружающей средой. Справедливость в таком обществе могла бы означать лишь то, что внутреннее пространство каждого воздушного шара (личная сфера у Милля) защищено и что всем предоставлено равное пространство. То, что происходит внутри одного человека, не касается других.

В более сложных версиях либеральной философии грубый образ человека как источника удовольствия несколько смягчается. Милль признаёт, что люди способны преследовать более высокие цели, чем удовольствие (…), и даже допускает возможность альтруистических или иных, связанных с этим, эмоций сочувствия и сострадания. Тем не менее, общество продолжает рассматриваться как система независимых центров сознания, каждый из которых стремится к собственному удовлетворению и сталкивается с другими, которые для него являются существами, выступающими как фиксированные сущности, противостоящие Я, то есть как объекты. Состояние индивида в таких обстоятельствах – это то, что другая традиция социальной философии назвала бы «отчуждением». (…)

Фундаментальное понимание консервативной философии заключается в том, что человек по своей природе существо социальное. Это не просто означает, что он общителен и любит общаться с себе подобными, хотя это справедливо как для человека, так и для обезьян и выдр. Человек социален в том смысле, что его сущность, его истинное бытие заключается в его принадлежности к человеческому сообществу. Аристотель на первых страницах своей «Политики» утверждает, что человек по своей природе предназначен жить в сообществе. Те люди, которые предпочитают жить вне такого сообщества, говорят он, либо ниже, либо выше людей, то есть они либо животные, либо ангелы. Человек подобен животным по своим телесным желаниям, а по разуму подобен ангелам. В определённом смысле, следовательно, либерализм совершил ошибку, предположив, что человек есть не что иное, как сочетание животного и ангельского, страстного и разумного. Из такого предположения естественным образом следует, что человек, подобно диким животным и ангелам, по своей сути одинок.

Но, как говорит Аристотель, у людей есть свой уникальный для вида способ существования, основанный на специфической человеческой способности к общению. Этот способ существования — общество, человеческое сообщество, скреплённое рациональным дискурсом и общими ценностями. Мудрость и страсть объединяются, образуя рациональный калькулятор удовольствий, но они не составляют человека.

by olladij

Нигилизм: ложь на службе существующего

Уильям Гиллис

Говорить о нигилизме, а тем более пытаться его определить и критиковать, — это изнурительная задача, сродни разговору с озорным ребёнком, который выучил несколько пустых однословных ответов, заставляющих взрослого ходить кругами. И при этом есть риск серьёзного переутомления от постоянного закатывания глаз, необходимого для ведения подобной дискуссии. Большинство из нас понимает, что пытаться обсуждать или критиковать нигилизм — значит проиграть с самого начала. Точно так же, как кормить троллей — это игра, совершенно не имеющая отношения к искреннему сравнению и сотрудничеству в области идей. И всё же полное отстранение от этой темы невозможно.

Что нам делать, когда бывшие друзья или любовники начинают верить в такую бессмысленную чепуху, а потом как-то шокируются нашим отвращением? Не нужно далеко ходить, чтобы найти кипящее презрение к нигилизму в радикальных кругах, и всё же те, кто называют себя «нигилистами», выражают его лишь презрением или насмешками в мемах. Мы просто группируемся отдельно друг от друга. Индивидуально разумно отказываться втягиваться в это, но в конечном итоге это непрактично в целом. Время от времени кто-то должен надеть защитный костюм и убирать за троллями их дерьмо. И поэтому время от времени стоит повторять, какой чушью является нигилизм.

Я имею в виду основную идею нигилизма и то, как она используется на практике. Я не хочу тратить время на обсуждение точных контуров мягкой академической моды в континентальных кругах, или исторической сноски о давно умерших русских революционерах 19-го века и некоторых остатках поэзии, или обширного круга бывших анархистов, которые все вместе выгорели в конце 2000-х и пытались преподнести отчаяние как некую модную эстетику. Я имею в виду, что я буду говорить о них, у меня есть готовые эссе, отвечающие на их конкретные вопросы. Но всё это настолько скучно, такая тягомотина. И большая часть мнимых забот упомянутых групп не имеет никакого отношения к реальной проблеме нигилизма. Позволяя им устанавливать условия дискуссии, мы уклоняемся от реальной сути их основной провокации, и то, что в ней так пагубно, продолжает распространяться и гнить. Поэтому, прежде чем вникать в эти детали, я думаю, что стоит сначала рассмотреть — относительно беспристрастно и без полемики — то, что я и многие другие считаем столь неприемлемым в нигилизме. Что на самом деле вызывает эту ярость и недоверие. Конечно, быть откровенным и честным — не самый эффективный способ играть в игру, в которую играют большинство нигилистов, и, к сожалению, такой подход гораздо менее увлекателен, чем просто говорить всякую чушь, но я надеюсь, что вы всё равно продолжите читать дальше.

Continue reading →
by olladij

Отвечая на фашистский органайзинг

Уильям Гиллис, 2018

Великий экономист и ранний антигосударственник Бастиа указывал на то, как часто наше внимание привлекается к самому непосредственному, упуская из виду более широкий спектр последствий и причин. Благодаря такой близорукости и процветает современный статизм, заслоняя угрозу полицейского пистолета и взмаха его дубинки, так что предлагаемый налог, например, вырывается из контекста и превращается в инертную, послушную вещь.

Веками упорной борьбы за прогресс общество все больше и больше отвращается от насилия и явных актов доминирования. Невозможно преуменьшить значение этого достижения. И всё же наши правители компенсировали это не уменьшением жестокости, а её затушевыванием. Любой социопат интуитивно знает, как использовать пределы человеческого внимания, используя сложную маскировку. То, что видно — это политик, стоящий перед обожающей его толпой, то, что может остаться незамеченным — это жестокость, от которой зависит его политика, угроза, которую он неявно озвучивает.

Общество может казаться мирным и идиллическим, а акты жестокости не только незаметны, но и полностью отсутствуют, и все же «этот мир» – результат угрозы невероятного насилия. Если граждане тоталитарного режима не сопротивляются, не подвергаются репрессиям, а просто покорно смиряются, было бы неправильно говорить об отсутствии насилия или агрессии. И всё же особенно бюрократическая душа может оглядеться вокруг и отвергнуть требования угнетённых, может потребовать, чтобы они положили свои тела на кон, чтобы сделать видимой скрытую угрозу государства, и даже тогда оспорить, что данных недостаточно. Могут потребовать, чтобы их тела складывали все выше и выше, чтобы «доказать» систематический характер угрозы. И не дай бог, чтобы угроза была отложена, чтобы обещание было дано за годы до грядущего насилия. Когда неявная, но очень чёткая угроза звучит так: “Мы убьём тебя и всю твою семью. Не сегодня. Но скоро. Как только наша власть закончит расти. Сопротивляйтесь сейчас и умрите тогда”.

Такой насильственный «мир» не является исключительно продуктом государства. Он проникает в человеческие дела на всех уровнях. Он формирует и искажает наше общество, нашу экономику. Бандиты на улицах, чьи кражи терпят, даже делают невидимыми, не обращая внимания на них, потому что угроза воспринимается как непреодолимая. «Проход мимо, н…р», в котором содержится взаимно понимаемая коллективная угроза, слово резонирующее и режущее, за которым стоят столетия линчеваний и избиений, но его значение можно отрицать в одно мгновение. «Откуда ты знаешь, что я имел в виду именно угрозу?» – и вспышка белых зубов у собеседника. Такое неявное насилие становится дробным, взаимозаменяемым. Не каждое употребление расового эпитета содержит его в полной мере, но часто они обмениваются смягчённой возможностью насилия. Что такое 1/200 часть угрозы линчевания или избиения? Насилие пронизывает наш мир, оно течёт незаметно по сложным цепям, накапливается в безмолвных, но огромных резервуарах, перестраивая и ограничивая возможное.

Continue reading →
by olladij

«Встреча человечества с самим собой»

Оммаж Хансу Йегеру

Такие люди были всегда. Те, которые не понимают своей эпохи и не понимаемы ей; они — не мизантропы, хотя считаются такими в обществе, им просто трудно найти достойных любви современников; одиночками они являются лишь вынужденно, т.к. педантично следят за тем, чтобы не потерять себя; они — мечтатели не потому, что хотят забыть действительность, а потому что она обычно скучна и отвратительна; они известны как циники и аморалисты, но им просто всегда хотелось быть честными; их страстность иногда доходит до иконоклазма, но не потому что святыни фальшивы, а потому что они недостаточно священны. Некоторые шибко умные считают их пророками, но пророками мелкой буржуазии, которые всего лишь противопоставляли развивающемуся капитализму истрёпанную протестантскую мораль, и были, соответственно, обречены погибнуть вместе с ней. Их геройские жесты пусты, поиски правды для них важнее самой правды, а их путь ведёт, как правило, либо прямиком в пасть нигилизма, либо в пучины мистицизма. (1)

Ханс Хенрик Йегер родился в 1854-м году в Норвегии, когда ещё большей частью крестьянская провинция медленно, но верно выпутывалась из союза с Шведским королевством. Признаюсь, я не знаю практически ничего об истории этой местности, кроме того, что Норвегия не смотря на месторождения газа и нефти сумела избежать судьбы таких экстрактивистских экономик как Россия, Венесуэла и Иран, а в 2014-м году страна праздновала двухсотлетие своей конституции, официально пригласив бывших блэкарей Enslaved. Судя по всему, некой безумно-рациональной традицией эта местность обладает (как, впрочем, и большинство местностей на этой планете). Считалась ли страна в то время европейским захолустьем, я тоже сказать затрудняюсь. В любом случае, она довольно быстро нагоняла Западную Европу в экономическом развитии, политическая эмансипация буржуазии проходила довольно мирно, открытых военных конфликтов со Швецией удавалось избежать и Норвегия полностью и бескровно высвободилась из союза со Швецией лишь к 1905-му году.

Родители Йегера рано умерли, в шестнадцать лет он решил податься в моряки и часто бывал в Западной Европе и Северной Америке. В двадцать он возвращается в Кристианию (так тогда назывался Осло), хочет стать школьным учителем, записывается в университет и изучает философию. Чтобы оплатить обучение, он устраивается работать стенотипистом в норвежский парламент. Возможно, для некоторых его более поздних идей не так уж неважно, ведь парламент молодой, ещё помнящей своё революционное прошлое буржуазии считался многими левыми «местом общественного разума». (2) Под конец 1970-х годов взгляды Йегера становятся всё более общественно-критичными, он становится атеистом, критикует институт буржуазного брака, выступает за свободную любовь и стремится защитить права проституток как вытолкнутых общественными нормами в статус необходимых парий в сексуальном порядке. (3) Свои взгляды он пытается сначала распространять при помощи театральных драм, а его имя становится всё более известным в молодых и беспокойных литературных кругах Кристиании.

Continue reading →
by olladij

Густав Ландауэр: «Два мартовских дня» (1909)

День памяти Немецкой революции 1848/49-х гг. и последнего значительного революционного эпизода Западной Европы, Парижской коммуны 1871-го года, празднуется в Германии по причине случайного совпадения дат — 18-е марта в Берлине, 18-е марта в Париже — совместно. То печальное, присущее всем таким памятным датам, особенно у нас в Германии, несмотря на всю прекрасную благодарность, часто проявляющуюся в таких случаях в самых трогательных формах, усугубляется ещё больше: безучастные урывками греются в близи активных; мелкие живые используют великих или отважных мертвецов как постамент, дабы в течение дня казаться самим себе больше; часто устраивается просто обобщённый и сентиментальный культ павших там, где были бы причины сделать из прошлого то, чем оно и должно для нас являться: путеводителем.

18-е марта 1848-го года — лишь небольшой этап великого движения, которое вполне должно бы называться не только «1848», но «1848/49», и простиравшегося всю Германию. Более важен, чем уличные сражения в Берлине и Вене со всеми их героическими эпизодами, и куда более важен, чем словесные перепалки во Франкфуртском имперском парламенте, тот факт, что тогда по всей Германии, в каждом городке и в каждой деревне происходили сражения против политического и общественного феодализма. Ещё слишком мало интересуются наши историки локальной историей революции 1848/49-х годов; слишком мало ещё установлено, что было упразднено реального, что реального было достигнуто в отдельных местностях горожанами и крестьянами в этих бесчисленных схватках, которые были в первую очередь не борьбой против личностей, но борьбой против вещей и учреждений.

Continue reading →
by olladij

От политики к жизни: избавляя анархию от левацких жерновов


От политики к жизни: избавляя анархию от левацких жерновов


[Никогда не был особенным поклонником т.н. «повстанцев», как вы, возможно, знаете. Но всегда ценил их критику и самокритику. Их практика, однако, это — нечто невероятно печальное, хотя сами они называют её «весёлым путём восстания» или типа того. Тем не менее,
эта тема с некоторых пор меня сильно интересует. Давеча (лет уже пять или шесть назад) у меня практически под окнами была попытка сквотрирования. Домов у нас действительно в городе много пустует, но с 90-х годов есть негласный договор: старые сквоты власть терпит, поскольку они придают городу своеобразного творческого, неформального флёра, т.е. играют свою роль в гентрификации. О новых вы можете просто забыть. Ну так вот, после того, как захватчики в очередной раз получили пизды от полиции — о негласном договоре знают все, кроме левых студентов, специально приезжающих в город с левым флёром – они решили покарать город. Все разговоры о том, что они на стороне квартала и общества в целом, решили просто невозбранно вернуть пустующий дом людям – всё пустой звук. Они напали на местный филиал сберкассы вечером следующего дня, когда в нём находились люди, условно – «мирное население». Не подумайте, я не лью слёзы о банковских окнах. Насрать, совершенно. Тем более, что и их той же ночью заменила специальная служба.
Мораль же басни такова: прикрываясь фантазиями о «дружественных соседях» и «интересах общества» анархисты бросаются лезут на стенку и у них снова есть свои мученики, есть повод заняться «антиреспрессивной работой», т.е. собиранием денег на адвокатов. В общем: все заняты на целый последующий цикл, пока студенты не уезжают в следующий большой город с левым флёром, ведомые либо своей политикантской, либо академической карьерой, либо — самым банальным выгоранием. В город приезжают другие, отчаянно борющиеся за своё место в тусовке и ничего не слышавшие о негласном договоре…
Вот я и дожил до возраста, когда я перестал говорить с молодёжью на одном языке. Можно спокойно читать дилогию о раннем христианстве Латыниной, кажется, она именно о нашей теме. – liberadio]


Волфи Ландштрайхер



С тех пор как анархизм впервые был определён как отдельное радикальное движение, он ассоциировался с левыми, но эта ассоциация всегда была непростой. Левые, занимавшие властные позиции (в том числе и те, кто называл себя анархистами, как, например, лидеры CNT и FAI в Испании в 1936-37-х годах), находили анархистскую цель полного преобразования жизни и вытекающий из неё принцип, что цели уже должны существовать в средствах борьбы, помехой для своих политических программ. Настоящее восстание всегда прорывается далеко за пределы любой политической программы, и наиболее последовательные анархисты видели осуществление своей мечты именно в этом неведомом запредельном месте. И все же раз за разом, когда огонь восстания остывал (а иногда, как в Испании в 1936-37-х годах, когда он ещё ярко горел), ведущие анархисты вновь занимали своё место «совести левых». Но если экспансивность анархистских мечтаний и вытекающих из них принципов была помехой для политических схем левых, то эти схемы были гораздо большим жерновом на шее анархистского движения, отягощая его «реализмом», который не умеет мечтать.

Для левых социальная борьба против эксплуатации и угнетения — это, по сути, политическая программа, которая должна быть реализована любыми целесообразными средствами. Такая концепция, очевидно, требует политической методологии борьбы, а такая методология неизбежно противоречит некоторым базовым анархистским принципам. Прежде всего, политика как отдельная категория социального бытия — это отделение решений, определяющих нашу жизнь, от исполнения этих решений. Это разделение происходит в институтах, которые принимают и навязывают эти решения. Неважно, насколько демократичны или консенсусны эти институты; разделение и институционализация, присущие политике, всегда являются навязыванием просто потому, что требуют принятия решений до того, как возникнут обстоятельства, к которым они применяются. Это заставляет их принимать форму общих правил, которые всегда должны применяться в определённых ситуациях, независимо от конкретных обстоятельств. Здесь заложены семена идеологического мышления — когда идеи управляют деятельностью индивидов, а не служат им в разработке их собственных проектов, — но об этом я расскажу позже. Не менее важным с анархистской точки зрения является тот факт, что власть находится в этих институтах, принимающих решения и обеспечивающих их исполнение. И левая концепция социальной борьбы как раз и заключается в том, чтобы повлиять на эти институты, захватить их или создать альтернативные версии. Другими словами, это борьба за изменение, а не за разрушение институционализированных властных отношений.

Continue reading →
by olladij

Эрих Мюзам: Советская республика и сексуальная революция

Факты, которые я мог наблюдать как активный участник революции в Баварии, неизменно подтверждают опыт всех революций, что страсть объединённых масс к искоренению гнили и угнетения и к построению чистых и справедливых общественных форм одновременно проявляется как обострённое чувственное наслаждение, которое свободно дышит и утверждает себя в светлой радости существования. Чувственная реакция антиреволюционных усилий, направленных на реставрацию свергнутой власти, предстаёт в контрасте с эротическим вдохновением творческого рвения в виде жестокой, эгоистической сексуальной похоти, которая наслаждается садистскими истязаниями побеждённых противников, склонна к изнасилованиям и похотливым убийствам в своей победе над революцией и при этом хочет, чтобы покорение новаторов праздновалось как победа моральных добродетелей, целомудрия и женской чести над разложением нравов и осквернением любви. Историческое исследование различных последствий революций для сексуального поведения творцов нового и их противников, которое, насколько мне известно, ещё не проводилось, выявило бы те же явления для всех переворотов и попыток переворотов, как показали баварские события…

В целом события в Баварии можно считать особенно типичными, поскольку здесь революция приняла гораздо более драматический характер, чем — за исключением Венгрии, которую постигла очень похожая судьба, — в других странах, которые были приведены в революционное движение окончанием войны в 1918-м году. В то время как в Берлине к власти пришло правительство, которое стремилось сделать лишь самые необходимые уступки ситуации, сложившейся в результате военного поражения, и по возможности сохранить то, что можно было спасти от старой системы, в Мюнхене приступили к созданию совершенно нового лица государства, по крайней мере в политическом плане. Под руководством Курта Эйснера установление республики в Баварии было серьёзной попыткой сделать моральные выводы из краха монархии, в то время как в Рейхе республика была принята, хорошо это или плохо, но её содержание было полностью поглощено монархией в слепой зависимости от традиции. Например, в Северной Германии попытки рабочих, объединившихся вокруг Карла Либкнехта и Розы Люксембург, сломать старое правление изнутри с самого начала вызвали жестокое ответное давление с использованием именно тех сил, которые были наиболее скомпрометированы провалом условий, смытых ноябрьскими событиями, а борьба, вылившаяся в январские и мартовские убийства в Берлине, носила характер контрреволюции без настоящей революции.

В Баварии, хотя против наступающего радикализма выступали и родственники берлинских правителей, они полностью перешли в оборону, а революционное движение развивалось бурными темпами, подталкивая к важным решениям в быстром чередовании удачных и неудачных событий, После убийства Эйснера революционное движение приняло самые далеко идущие решения по социалистическому воплощению, пережило войну с белогвардейскими ландскнехтами, спешно собранными со всех концов Германии, сражалось за свои идеалы с героической решимостью и страшными жертвами, и в конце концов утонуло в океане крови, убийств, грабежей, осквернений, кощунств и судебной мести. Continue reading →