liberadio

Кайл Б. Джонс, январь 2026 г.


Когда-то я был антисионистом. Мои политические взгляды сформировались под влиянием левых учёных во время обучения в аспирантуре Бостонского университета. Я погрузился в марксистскую теорию, будучи уверенным, что иду по праведному пути своих политических предшественников. В то время я изучал работы Ноама Хомского, очарованный его анархо-синдикализмом, взглядами на пропаганду и позицией по Ближнему Востоку. Как вы, возможно, знаете, Хомский — очень известный антисионист.

Когда я встретился с ним, перед мной уже ждали репортёры CNN, чтобы взять у него интервью. Он вышел и попросил их подождать, чтобы мы смогли пообщаться. В то время я был скромным студентом, и мне посчастливилось 30 минут сидеть и беседовать о философии и политике со своим кумиром. Мы обсуждали теологию освобождения в Южной Америке, убийство епископа Оскара Ромеро, легендарного философа Бертрана Рассела и то, как сильно мы оба не любили Сэма Харриса. Я думал, что это был зенит моего политического развития. Я был на левом подъёме и был уверен, что останусь левым навсегда.

Жизнь изменилась, и я просто вынужден извиниться, мистер Хомский, но я больше с вами не согласен.
Итак, я стал копать глубже. Я прочитал все работы Карла Маркса, Фридриха Энгельса, представителей Франкфуртской школы, а также таких философов, как Фуко, Сартр и Альтюссер — основной канон левого движения. Многие из моих преподавателей излагали материал с марксистских или постколониальных позиций, благодаря чему я в совершенстве овладел этими способами интерпретации мира. В политическом плане я прошёл сквозь коммунизм и социализм — романтизируя освободительные движения от сапатистов в Чиапасе до ИРА в Белфасте. Я читал Рашида Халиди, Файеза Сайега, Хоми Баба и Франца Фанона, впитывая такие понятия, как колониализм, гибридность, индигенность и «othering». Я использовал эти концепции и теории для интерпретации мира. Это был мой ментальный набор инструментов, а мир находился в отчаянном положении.

Проблема заключается в том, что многие из этих инструментов не подходят к конкретным реалиям различных ситуаций. В постколониализме это было противостояние угнетателей и угнетённых, колонизаторов и колонизированных, поселенцев и коренных жителей, оккупации и освобождения; в марксизме — противостояние пролетариата и буржуазии, капитализма и коммунизма, теории и практики. И хотя многие постколониальные мыслители обладали достаточной утонченностью и тонкостью, чтобы признать свои ограничения, эти теории могут привить вам привычку делить мир на части. Бинарные оппозиции болезненно ограничивают, и когда что-то не вписывается, мы не хотим класть их на прокрустово ложе. Мы не можем отрубить ту часть, отсечь эту часть и заставить всё вписаться в размеры нашей кровати. Мы должны принять это таким, каким оно есть, а это означает, что иногда нам приходится отказываться от своих инструментов и искать более подходящие.

Джоанн Страссер


В дискуссиях об Израиле и антисемитизме происходит нечто необычное. Аргументы часто кажутся убедительными, поскольку они переполнены мнимыми фактами, однако редко что-либо удаётся окончательно решить. Надеюсь, когда люди спорят, они исходят из негласного предположения, что доказательства в принципе могут подтвердить ту или иную точку зрения. Участники могут не соглашаться с тем, что показывают доказательства, но обычно признают, что они показывают что-то. В дискуссиях об Израиле и антисемитизме это предположение часто отсутствует. Например, утверждение о том, что Израиль — государство апартеида, просто выдвигается, а не обсуждается.
Когда утверждения перестают подвергаться критике, связь между языком и реальностью ослабевает. В результате то, что мы считаем правдой, все больше напоминает то, что мы думаем или хотим считать правдой, а не то, что действительно существует в мире. Распространяются заявления и выдвигаются аргументы, но пути, по которым доказательства обычно корректируют убеждения, оказываются перекрыты. В ходе острых дебатов поставить под сомнение сложившиеся представления может стать затруднительным, поскольку нормы общения препятствуют задаванию вопросов. Свидетельские показания могут быть отвергнуты ещё до того, как их услышат, а нарративы могут укрепиться до такой степени, что их исправление станет морально недопустимым. Например, того, кто ставит под сомнение утверждение против Израиля, могут объявить апологетом геноцида.

Именно так теряется связь между языком и смыслом. Наша задача — прервать этот процесс, пока он не укоренился. Мы должны замечать, когда утверждения начинают отгораживаться от критики. Только так мы сможем удержать разговор в рамках реальности.

Является ли снег белым?

Когда мы слышим какое-либо утверждение, основной вопрос заключается в следующем: «Соответствует ли это утверждение реальности, которую оно описывает?» Логик Альфред Тарски чётко сформулировал этот принцип: «Снег белый» — истинно тогда и только тогда, когда снег белый.

Это означает, что утверждение является истинным только в том случае, если мир устроен именно так, как об этом говорится в утверждении. Таким образом, в контексте дебатов в Израиле возникает следующий вопрос: оставляет ли дискуссия возможность проверить высказанные утверждения на соответствие реальности?

В принципе, дискуссии об Израиле основываются на утверждениях, содержащих эмпирические выводы. Речь может идти о том, имело ли место то или иное действие, соответствуют ли проявления насилия юридическим определениям, следует ли считать то или иное заявление или политику антисемитскими. Эти вопросы должны решаться на основе доказательств.