Archives

by olladij

Исламо-арабские империализм и ирредентизм подстёгивают конфликт от реки до моря

Ричард Лэндс

Введение: переосмысляя империализм на Ближнем Востоке

Преобладающая парадигма, касающаяся конфликта вокруг земли от Иордана до Средиземного моря, выглядит примерно следующим образом. Израиль — это последнее проявление западного империализма и колониализма, самого пагубного и всепроникающего империализма, который когда-либо знал мир, и от которого западные демократии отказались после Второй мировой войны. Они пришли в 20-м веке, вытеснили коренных жителей и украли их землю. Насилие палестинцев против израильтян полностью оправдано в ответ на это ужасное преступление.

Майкл Мерриман-Лотце четко сформулировал это, сравнивая насилие, которое исходит от израильской и арабской стороны:

«Короче говоря, я считаю, что израильское насилие — это насилие, которое должно применяться для поддержания неоколониальной военной оккупации и неравенства, подобного апартеиду. Палестинское насилие – неизбежный ответ на эту оккупацию и неравенство, подобное апартеиду. Поэтому насилие прекратится только тогда, когда прекратится оккупация и израильский апартеид».

Хотя я считаю, что этот нарратив и оправдание, которое он даёт немыслимому в иных обстоятельствах поведению, ошибочны как с эмпирической, так и с моральной точки зрения, я думаю, что он имеет полное право быть озвученным в публичной сфере и восприниматься всерьёз. Однако я не думаю, что эта точка зрения уместна, если она требует от своей аудитории, чтобы та не знакомилась с альтернативными анализами. Вот мой серьёзный ответ.

Рассмотрим имперско-колониальную парадигму и то, что она предлагает нам для понимания того, как имперские и колониальные импульсы способствовали возникновению этого непрекращающегося конфликта. Несомненно, жажда господства и превосходства играет ключевую роль во многих войнах, которые обычно решаются битвой, в которой одна сторона уничтожает армию другой и устанавливает своё господство. Схема, когда закалённые воины, пришедшие с окраин общества, приверженные сверхморальной солидарности (моя сторона — неважно, правая или неправая), с успехом побеждают империю, которая через несколько поколений становится мягкой и жертвой другого голодного племени, вдохновила социального историка Ибн Халдуна принять её как закон политического поведения.

Но империи обладают не только военным превосходством, они обладают культурной силой, которая лучше всего проявляется в колониальном аспекте их деятельности, в их повседневном превосходстве над завоёванными народами. Когда западные прогрессисты выступают против «колониального империализма», они выступают против культур, чьё чувство превосходства над другими настолько велико, что они имеют право подчинять их и эксплуатировать под угрозой уничтожения. И, как вам скажет любой прогрессист, мы категорически отвергаем такие вещи.

Но если бы прогрессивные антиимпериалисты признали, что их («западная») культура — пока единственная имперская культура, отказавшаяся от права господства, и задумались о последствиях этого замечания, они бы осознали фундаментальную концептуальную ошибку: отказавшись от господства, Запад (на пике своей военной гегемонии) отверг бы международную норму, которая управляла международной культурой во всем мире на протяжении тысячелетий. Таким образом, экзотические «другие», такие как население и культуры Востока, всегда и до сих пор играют по принципу: la raison du plus fort est toujours la meilleure (разум сильнейшего — всегда лучший). Властвуй или починяйся. Поступай с другими так, чтобы они не поступали так с тобой.

Арабско-мусульманский имперский колониализм

Однако, полагая, что Запад — единственная имперская сила, которую стоит обсуждать (и осуждать), прогрессивные историки имеют заметную тенденцию игнорировать полуторатысячелетнюю историю исламского и арабского империализма. А ведь именно такой путь мысли и анализа ведёт к прогрессивному разрешению глубокого конфликта.

Из всех древних империй, которые поднимались и падали, самой прочной оказалась последняя, монотеистическая империя ислама. Во времена Мухаммеда арабы были воинственными племенами, проживавшими в основном на Саудовском полуострове. И всё же за столетие после его проповеди ислам распространился и охватил территорию от Ирана до Испании. По своим масштабам и прочности это было самое потрясающее имперское завоевание в мировой истории.

Одним из важнейших показателей проникновения завоевания является его влияние на язык. Возьмём Англию. Когда англы и саксы вторглись в 6-м и 7-м веках, они вытеснили кельтских жителей и заменили их язык германским (англосаксонским). Когда вторглись скандинавы в 9-м т 11-м веках, они оказали ограниченное влияние на английский язык. Когда в 1066-м году в страну вторглись европеизированные норманны, языковая война между их аристократическим французским и родным простонародным английским продолжалась несколько столетий, и в конце концов в результате брака языков английский стал одним из самых богатых известных языков.

В двух крайних точках мусульманского завоевания арабский язык не стал доминирующим. Шиитский Иран сохранил свой язык и большую часть своей культуры, а в Испании завоевание развернулось с 11-го века, оставив лишь ограниченный след в языке местных жителей. Но от Ирака до Марокко произошло нечто гораздо более колониальное и захватническое. Арабы пришли как победоносные мусульмане и настолько доминировали во всех аспектах этой обширной полосы культур и языков, что их язык (и многие другие) доминировал повсюду, в значительной степени подавляя и заменяя почти все местные языки (см. берберы).

Я отмечаю это, потому что важно понять удивительную преемственность между этим завоеванием и современным арабским миром. Действительно, сходство между отношением арабов в современности и в раннем Средневековье поразительно по ключевым моментам: Continue reading →

by olladij

Ошибочный нарратив поселенческого колониализма

Восхождение академической теории и её одержимость Израилем
 
Адам Кирш

 

7-го октября (2023 г.) ХАМАС за один день убил в четыре раза больше израильтян, чем за предыдущие 15 лет конфликта. В течение нескольких месяцев после этого протестующие митинговали против ответного вторжения Израиля в Газу, в результате которого погибли десятки тысяч палестинцев. Но новый тон воодушевления и энтузиазма можно было услышать среди пропалестинских активистов с момента получения новостей о нападениях, задолго до начала ответных действий Израиля. Празднование подвигов ХАМАСа — привычное явление в Газе и на Западном берегу, в Каире и Дамаске; на этот раз оно распространилось и на элитные кампусы колледжей, где весной этого года повсеместно появились лагеря солидарности с Газой. Почему?

Ответ заключается в том, что задолго до 7-го октября палестинская борьба против Израиля стала широко пониматься академическими и прогрессивными активистами как авангард глобальной борьбы против колониализма поселенцев — борьбы, которая также ведётся в США, Канаде, Австралии и других странах, образовавшихся в результате европейского заселения. В этих кругах Палестина превратилась в стандартную точку отсчёта для всех видов социальных проблем, даже тех, которые, казалось бы, не имеют отношения к Ближнему Востоку.

Одна из самых поразительных вещей в идеологии поселенческого колониализма — это центральная роль Израиля, который часто ставится в один ряд с США как самый важный пример зла поселенческого колониализма. Многие палестинские писатели и активисты приняли эту терминологию. В своей книге «Столетняя война за Палестину», вышедшей в 2020-м году, историк Рашид Халиди пишет, что целью сионизма было создание «колонии белых европейских поселенцев». Для палестинского интеллектуала Джозефа Массада Израиль — это продукт «европейского еврейского поселенческого колониализма», а «освобождение», о котором говорится в названии Организации освобождения Палестины, — это «освобождение от колониализма поселенцев».

Западные активисты и учёные в значительной степени опирались на эту идею. Протест против строительства нефтепровода под резервацией сиу был похож на палестинское дело, поскольку он «делает видимой непрерывность систем порабощения и экспроприации в либеральных демократиях и поселенческо-колониальных режимах». Когда город Торонто выселил лагерь бездомных из парка, это было похоже на Палестину, потому что оба случая являются примерами «этнической чистки» и «колониального „домицида“, в результате которого коренные жители становятся бездомными на своих родных землях». Проблемы со здоровьем коренных американцев можно понять с точки зрения Палестины, потому что «гипервидимый случай Палестины… обеспечивает уникальную временную линзу для понимания колониальных детерминант здоровья поселенцев в более широком смысле». По мнению британской организации «Friends of the Earth», загрязнение окружающей среды также можно понять через призму Палестины, поскольку Палестина демонстрирует, что «мир — это место неравенства», где «маргинализированные и уязвимые люди несут на себе основную тяжесть несправедливости».

Хотя Израиль явно не подходит под модель поселенческого колониализма, он стал стандартной точкой отсчёта, потому что предлагает теоретикам и активистам то, чего нет у Соединённых Штатов: правдоподобную цель. Трудно представить себе Америку или Канаду по-настоящему деколонизированными, когда потомки первопоселенцев возвращаются в страны, из которых они прибыли, а коренные народы отвоёвывают землю. Но вооружённая борьба против Израиля ведётся с момента его основания, а ХАМАС и его союзники все ещё надеются уничтожить еврейское государство «между рекой и морем». В современном мире только в Израиле борьба с поселенческим колониализмом может перейти от теории к практике. Continue reading →

by olladij

Тем временем на британском анархо-фронте…

Моды приходя и уходят, жизнеспособные движения начинают процессы самоочищения от авторитарных и опортунистских элементов, которые к анархизму, ни к феминизму, ни к левому движу, вообще отношения не имеют. Судя по всему, найденный памфлет всё же является продолжением дискуссий, инициированных «Against the Anarcho-Liberalism». Это, с одной стороны, отрадно. С другой — за столько лет уровень дискуссии (и даже уровень вражды) можно было и подтянуть с «ууу, мы суровые рабочие анархи, а вы пидорасы плюшевые». Чуть не передал привет Миколе Дзядку, но удержался, в тюрьме человек сидит. Лучше письмо ему напишите, что ли. А вот книнжовому «новому правому» Бученкову, например, можно. Да и либо «cocks in frocks», либо «soft cunts», но лучше — ни так, ни эдак. Аргументировать, можно лучше, даже если оппоненты кажутся недоступными для рациональных аргументов. Речь не суть о них, сколько о других участниках, участницах, свидетелях и свидетельницах конфликта. А конфликт, как это часто бывает, поколенческий.

Придёт время, и левые избавятся от реакционной рекуперации посредством хайдеггеризма в левом обличье (на жаргоне liberadio – «козы-дерризы») и исламизма. Придёт время и псевдо-левые как функция этого ебанутого общества найдут себе другой симптом позднекапиталистической иррациональности, на котором они будут пытаться въехать в средние эшелоны государственных и корпоративных иерархий. Этот аспект зачастую остаётся за кадром русскоязычных дебатов между квир-активистами и косплеерами радикального феминизма: в «странах развитого капитализма», простите мне этот архаизм, выдохшийся англо-саксонский либерализм и превратившаяся в зомби европейская социал-демократия уже на протяжение двух, если не трёх десятилетий подменяют политику на благо большинства ультра-морализованным символическым человеколюбием и политикой идентичностей в пользу разнообразных меньшинств. (Отсюда и недавние антимигрантские погромы в Британии, и успехи правосеков в Западной Европе и Скандинавии, кстати). Эта общественная тенденция привела в последние годы в левый движ множество людей, которым там не место и для которых этот движ служит лишь средством для карьерного продвижения. Всё это не имеет никакого значения на постсоветском пространстве за исключением, может быть, каких-то активистских организаций на европейских грантах. Вот эти все тусовочные скандалы, интриги и расследования скалируйте на европейский левый движ всех цветов и оттенков и вы получите примерное представление о состоянии его «душевного» здоровья. Конечно, кто топит в актуальных условиях на постсоветском пространстве по мужски-рабочистским причинам против «алфавита с плюсиком», тот ебаный людоед, т.к. добровольно выполняет задания своего правосеческого эстеблишмента. Кто топит за «алфавит с плюсиком» в этих наших разлагающихся Европах — выполняет задания своего «прогрессивного» эстеблишмента и превращает левую в предбанник государства, сиречь — полезный идиот. Эсктраполируя заокеанские culture wars на свои реалии учитывайте это, или будете сражаться с ветряными мельницами.

Короче, кому как не анархистам высказаться на эту тему? Смотрите, в общем, сами, дискуссия открыта и заткнуть её не получится: Continue reading →

by olladij

Маргиналии к теории и практике (1969)

[Вероятно, продолжение размышлений о соотношении теории и практики, обрисованных в «Пораженчестве», которое, как известно, не о пораженчестве. Отчаянные иррациональность и бессмысленность студенческих протестов 1968-го года, которые описывает Фёдор Визегрундович, отчётливо напоминают регресс захватов университетских кампусов во имя «палестинского дела» в США и Европах. – liberadio]

Теодор В. Адорно

1

Насколько вопрос о теории и практике зависит от вопроса о субъекте и объекте — объясняется при помощи простого исторического размышления. В то самое время, когда картезианское учение о двух субстанциях ратифицировало дихотомию субъекта и объекта, практика впервые была представлена в поэзии как сомнительная из-за её напряжённых отношений с рефлексией. При всем своём рьяном реализме чистый практический разум так же беспредметен, как и мир, становящийся для мануфактуры и промышленности лишённым качеств материалом для обработки, который, в свою очередь, нигде не легитимирует себя, кроме как на рынке. Хотя практика обещает вывести людей из замкнутости на себя, сама она всегда была замкнутой; поэтому адепты практики неприступны, объектоцентричность практики подорвана a priori. Можно, конечно, спросить, не является ли всякая доминирующая над природой практика, всё ещё мнимой практикой в своём безразличии к объекту. Она также наследует свой иллюзорный характер от всех тех действий, которые продолжают использовать старый насильственный жест практики. С первых дней его существования американский прагматизм справедливо обвиняли в том, что он присягает существующим условиям, провозглашая своим критерием практическую полезность знания; нигде больше практическая полезность знания не может быть проверена. Но если теория, которая занимается Общим, если она не должна быть напрасной, в конечном счёте прикована к своей полезности здесь и сейчас, то с ней происходит то же самое, несмотря на веру в то, что она избегает имманентности системы. Теория избежала бы этого, только если бы сбросила с себя столь угодно модифицированные прагматистские оковы. У Гёте Мефистофель проповедует ученику, что вся теория суха; это предложение с самого первого дня было идеологией, обманом на счёт того, сколь мало зелени на древе жизни, которое посадили практики и которое дьявол на одном вдохе сравнивает с золотом; сухость теории, со своей стороны, служит функцией лишённой качества жизни. Не должно существовать того, с чем нельзя справиться; даже мысли. Субъект, отброшенный назад, отделённый от своего Другого пропастью, не способен к действию. Гамлет — это на столько же предыстория индивида в его субъективной рефлексии, на сколько и драма индивида, парализованного в действии этой рефлексией. Самовыражение индивида по отношению к тому, что не похоже на него, ощущается как неадекватное ему, и он не может его реализовать. Чуть позже роман (как литературная форма) описывает, как индивид реагирует на ситуацию, которую неправильно называют словом «отчуждение» — как будто в доиндивидуальную эпоху существовала близость, которую невозможно ощутить иначе, чем посредством индивидов: животные, по словам Борхардта, представляют собой «одинокое сообщество» — с псевдоактивностью. Безрассудства Дон Кихота — это попытки компенсации выходящего из под контроля Другого, феномены реституции в психиатрических терминах. То, что с тех пор считалось проблемой практики, а сегодня вновь встаёт перед вопросом о соотношении практики и теории, совпадает с потерей опыта, вызванной рациональностью вечно тождественного. Там, где опыт блокируется или вообще перестаёт существовать, практика оказывается повреждённой, а значит, желанно, искажённо, отчаянно переоценённой. Таким образом, проблема практики переплетается с проблемой познания. Абстрактная субъективность, в которой завершается процесс рационализации, может, строго говоря, делать так же мало, как и трансцендентальный субъект, которому можно приписать то, что ему приписывается — спонтанность. Поскольку картезианская доктрина о несомненной определённости субъекта — и описывающая её философия кодифицировали исторический итог, констелляцию субъекта и объекта, в которой, согласно античному топосу, только неравный может распознать неравного, — практика приобретает некую иллюзорную черту, как будто она не пересекает пропасть. Такие слова, как «суета» и «суматоха», очень точно передают этот нюанс. Иллюзорная реальность некоторых практических массовых движений 20-го века, ставшая самой кровавой реальностью и всё же находящаяся по сенью не вполне реального, иллюзорного, имела свой час рождения, когда впервые прозвучал запрос на поступок. Если мышление ограничивается субъективным, практически применимым разумом, то Другое, ускользающее от него, коррелятивно относится ко все более бесконцептуальной практике, не признающей никакой меры, кроме самой себя. Буржуазный дух, столь же антиномичный, как и поддерживающее его общество, объединяет в себе автономию и прагматическую враждебность к теории. Мир, который стремится быть просто реконструированным субъективным разумом, должен постоянно изменяться в соответствии с тенденцией к экономической экспансии, но при этом оставаться тем, что он есть. В мышление купируется то, что его затрагивает: особенно теория, которая хочет большего, чем реконструкция. Необходимо создать такое понимание теории и практики, которое не разделяло бы их так, чтобы теория становилась бессильной, а практика — произвольной, и не порывало бы с исконно буржуазным приматом практического разума, провозглашённым Кантом и Фихте. Мышление — это делание, теория — форма практики; обманчива лишь идеология чистоты мышления. Оно имеет двойственный характер: оно имманентно детерминировано, строго и в то же время является необходимым реальным способом поведения посреди действительности. В той мере, в какой субъект, мыслящая субстанция философов, является объектом, в той мере, в какой он попадает в объект, он также заранее практичен. Однако иррациональность практики, которая всегда одерживает верх — её эстетическим архетипом являются внезапные случайные действия, через которые Гамлет реализует задуманное и терпит при реализации неудачу, — неустанно возрождает видимость абсолютной разделённости субъекта и объекта. Там, где объект обманным путём выступает перед субъектом как нечто абсолютно несоизмеримое, коммуникация между ними становится добычей слепой судьбы. Continue reading →

by olladij

Джудит Батлер появляется, чтобы напомнить миру, что она мошенница

[И ещё раз о героях — и героинях! — двухтысячных. Может такое быть, что практически всё, что появлялось на интеллектуальном горизонте того времени, оказывалось реакционным постмодернистским форшмаком? Именно такое понятие я предлагаю ввести в политическую философию. А форшмачность прогрессивной академии нашей заблудшей эпохи заключается, например, не только во вручении Батлер премии имени Адорно Фёдора Визегрундовича, но и в том, что дюжину лет спустя, когда, казалось, с выдающейся философ_кой всё яснее некуда, некому эту премию у неё отнять и вернуть оргкомитету хотя бы видимость морального авторитета и суверенности. Хотя, вообще-то, зачем уже, в наши-то «антиинтеллектуальные времена»? Кто не видит того очевидного факта, что Критической теории не место в университетах, а весь постструктурализм со всеми его производными — не новое слово в мысли, а катастрофическое впадение в философский идеализм и реакцию, тому уже не помочь. Бывает, кажется, что людям, потратившим лучшие годы своей жизни на изучение и воспроизведение форшмака иногда просто стыдно признаться себе и окружающим в этом, поэтому и только поэтому они продолжают им обмазываться. Батлер тоже не может уже остановиться, даже если бы захотела. Форшмак «сам окутал её и унёс далеко-далеко, за любое возможное начало», как говорил некогда другой знаменитый реакционер Фуко. Если человек не убеждённый реакционер, а просто оппортунист, надеющийся на карьеру в средних эшелонах государственной и корпоративной бюрократии, то результат его действий всё равно один. Надо просто это признать и принять: у нас с ними нет ничего общего, мы даже не по одну сторону условной баррикады. – liberadio]

Меган Мёрфи, 20.09.2020

Джудит Батлер уже давно считается одним из архитекторов современной тенденции гендерной идентичности, которая превратила западный мир в скопище неразрешимых мозговых головоломок и словесных салатов. И не зря. Её книга 1990–го года «Gender Trouble» вводит ставшую общепринятой (академическую) концепцию о том, что гендер, пол и «категория женщины» «флюидны».

Главная загадка, с которой сталкиваются сегодня идеологи гендерной идентичности (и, по косвенным признакам, защитники прав женщин) и на которую они отказываются дать согласованный ответ, заключается в следующем: 1) если не существует конкретного определения «женщины», то что такое «права женщины»? И 2) Если женщина — это не материальная вещь, а всего лишь смутная идея, то почему предпринимаются согласованные, часто насильственные усилия, чтобы настаивать на том, что «трансженщины — это (буквально) женщины»? Что это значит? Что такое женщина? И почему так важно, чтобы мы «принимали трансженщин как женщин» (особенно если таковых не существует)? За кого мы их принимаем и как улучшает жизнь мужчины то, что его «принимают как женщину»?

Но я отвлекаюсь. Continue reading →

by olladij

Оквирение антисемитизма

Корин Блакмер, 3.2.23

Несколько лет назад я стала жертвой серии антисемитских, гомофобных и антисионистских преступлений на почве ненависти в кампусе Университета штата Южный Коннектикут, где я преподаю. Помимо угроз убийством и порчи имущества, меня больше всего беспокоило то, что власти и коллеги признали только гомофобную часть преступления. Несмотря на мои протесты, антисионизм был стёрт, а антисемитизм, который был вовсе не подспудным — свастика, нарисованная на моей машине грязью, — был сильно минимизирован. В наши дни в кампусах колледжей проблемы LGBTQ (как и расовые) всегда учитываются. Антисионизм — никогда, а антисемитизм — только когда он возникает сам по себе, а не в связи с другими формами социальной вражды.

Эта серия преступлений на почве ненависти против меня произошла – и я никогда не считала это совпадением — во время одного из периодических всплесков военных действий между Израилем и ХАМАСом в Газе. Несколько дней спустя я снова обнаружила, что дверь моего кабинета испорчена, а на телефонном аппарате оставлены угрозы расправы. Один знакомый преподаватель, прочитавший о преступлении на почве ненависти на первой странице The New Haven Register, поспешил выразить сочувствие, назвав меня жертвой «гомоненавистнического патриархата». Я поморщилась от того, что мой коллега сочувствовал мне на идеологическом языке, который, как я знала, был направлен против меня и в других случаях.

Будучи лесбиянкой и сионистской учёной, я ощущаю, как рушатся мои некогда прочные союзы, а любимые сообщества, к которым я принадлежу, превращаются в противоборствующие лагеря. За последние несколько десятилетий, когда академическая область квир-исследований стала более заметной и влиятельной, некоторые из её ведущих сторонников проталкивали идею о том, что противостояние существованию Израиля — естественная позиция для геев и лесбиянок. Но, конечно, совсем не очевидно, почему прогрессивные учёные, которых я когда-то считала своими союзниками и которые считают себя защитниками прав LGBTQ, стали рассматривать Израиль, который имеет безупречный послужной список гражданских прав для геев, начиная с защиты жилья и рабочих мест и заканчивая правами на усыновление и наследование, как «гетеро-патриархального», гомофобного и «гомо-националистического» врага всех квир-людей.

То, что академическое понятие «квирности» и враждебность к еврейскому государству стали практически синонимами, — во многом заслуга небольшой группы левых учёных-постмодернистов, самой известной из которых является Джудит Батлер. Поэтому, чтобы понять моё собственное чувство уязвимости и изоляции, стоит изучить идеи Батлер и других представителей её лагеря, а также то влияние, которое они оказали на университеты и широкую политическую культуру левых.

По мнению моих бывших союзников, защита геев в Израиле и процветание гей-культуры в таких городах, как Тель-Авив, не должны рассматриваться как положительные моменты, а на самом деле они являются свидетельством того, что страна виновна в «пинквошинге» своих грехов. Израиль предоставляет геям и лесбиянкам права, утверждают эти критики, только для того, чтобы отвлечь внимание от плохого обращения страны с палестинцами. Более того, критики израильских квиров утверждают, что превознесение либеральных достижений страны в области прав геев — это форма расизма и исламофобии, используемая для того, чтобы представить арабов как гомофобов и варваров. Напротив, те же самые прогрессисты считают арабские страны, в которых квиры подвергаются поддерживаемым государством и принятым в культуре ужасным наказаниям (длительные тюремные сроки, убийства в защиту чести или смертные приговоры), субальтерными союзниками. Continue reading →

by olladij

От Фуко до 7-го октября

О современном антисемитизме, реакционном антиимпериализме и тоталитарных искушениях

[К заголовку подошёл творчески: слямзил с английского перевода на Fathom. В остальном верно всё, написанному верить. Товарищ, верь, взойдёт она, звезда пленительного счастья и любители Батлер, Фуко, Славоя Жожека и козы-дерризы будут изгнаны из левой ссаными тряпками. О «предательстве интеллектуалов» речи не идёт, они, собственно, никогда своих преференций особенно не скрывали. – liberadio]

Карл-Маркус Гаус, 27.1.2024

Когда в 1978-м году протесты в Иране превратились в массовое движение, философ Мишель Фуко решил прилететь из Парижа в Тегеран. Он хотел понять, какая сила позволила повстанцам смести вооружённый до зубов режим шаха Резы Пехлеви и лишить американских империалистов одного из их самых могущественных вассалов. За несколько лет до этого Фуко в своих влиятельных исследованиях объяснил, что европейское Просвещение проложило путь к буржуазной дисциплине, институционально испытало настоящую «тюремную систему» в тюрьмах и клиниках и в конечном итоге подчинило ей всё общество. Иранская революция восхитила его именно тем, что не была революцией по образцу западных или восточных, буржуазных или большевистских моделей, а скорее принесла в мир нечто новое. Он называл это «политической спиритуальностью» и в данном конкретном случае подразумевал единство антиимпериалистической борьбы и шиитского мученичества. Короче говоря, атеист, критик буржуазного государства и антиколониалист открыл для себя исламизм.

Фуко посвятил этой новой форме революции восторженные статьи во французской прессе и был принят на аудиенции аятоллой Хомейни, который всё ещё жил в изгнании в Париже. В результате он, видимо, не захотел и не смог применить к зарождающейся теократии свои собственные инструменты критики, которые он приобрёл при анализе буржуазного общества и использовал для его осуждения. Впоследствии он ни словом не обмолвился о том, что исламисты узурпировали революцию, преследовали любую оппозицию кровавыми судами, насаждали патриархальную принудительную власть над женщинами и объявили антисемитизм государственной доктриной.

По-настоящему он разозлился только тогда, когда феминистки Ирана в изгнании во Франции попросили его не закрывать глаза на бесправие женщин. Он дал им понять, что своей критикой они лишь разжигают предрассудки Запада в отношении ислама, иными словами, они не поняли, чего требует исторический момент: поставить свои собственные интересы выше уникальной возможности наконец освободить землю от проклятого капитализма и его европейского наследия.

И по сей день некоторым левым интеллектуалам на Западе не приходится сталкиваться в такими трудностями, как оппозиционерам в исламских странах, которые не считают права человека ложью и обманом европейского коварства, а настаивают на их универсальности и осуждают религиозный деспотизм. Их клеймят как пособников империализма, которые постоянно разжигают исламофобию.

Только подумайте: представители вчерашних колониальных держав, которые сегодня выдают себя за антиколониалистов, указывают жителям бывших колоний, как им следует вести себя в глобальном процессе деколонизации, без всякого стеснения и с неизменным высокомерием превосходства!

В постоянном поиске

Что заставляет многих самопровозглашенных «антиимпериалистов» симпатизировать реакционным деспотиям? Я думаю, это их постоянный поиск того, что они больше не могут найти в своих процветающих странах: того революционного класса, слоя или группы, которые обладают всем необходимым, чтобы освободить человечество от угнетения и отчуждения, одновременно освободив себя.

Согласно марксистскому взгляду на вещи, международный рабочий класс был призван выполнить эту задачу, но после всех экономических, социальных и технологических изменений, его фрагментации как класса и политически обусловленной десолидаризации, вряд ли кто-то ещё доверяет ему эту работу. Continue reading →

by olladij

От антисионизма к антисемитизму

[Ещё для коллекции из «деды воевали», кратко и ясно, хотя и в немецком контексте. Нацист Кюнен, конечно — личность легендарная в узких кругах, но интересовать никого не должен. В общем же, текст устарел. Антисионизм сильно изменился и больше не представлен только заскорузлыми дедками из никому не интересных марксистско-ленинистских сект, переключившимися на фолклористику т.н. “Третьего мира” в отсутствие революционного пролетариата, и христианскими благотворительными НГО, маскирующими под гуманизм свой традиционный средневековый антииудаизм. Ни академический постмодернистский мусор в виде т.н. «доколониализма», ни мигрантская молодёжь, ищущая прибежища от постмодернистской зауми в тех же кондовых марксистско-лениниских и/или исламистских сектах, в коцне 90-х Бруну знакомы не были. Тут уже без литра водки и разговора о радио «Цезен» не обойтись. – liberadio]

Йоахим Брун, 1997

Сионизм является неверным ответом на антисемитизм. Но исторически он был единственно приемлемым. Все говорят о «сионизме», а не об израильском национализме. На фоне материалистической концепции нации, как мы должны оценить сионизм и антисионизмом? И почему правильно утверждать, что антисионизм — это лишь проявление левого антисемитизма?

I. Критика государственности вместо антисионизма

То, что ООН под давлением арабского и советского лагерей осудила в 1975-м году как «расистскую сущность сионизма», является сущностью государственности par excellence: однородность и гомогенизация людей в государственный народ и властный материал. Антисионизм, с другой стороны, демонстрирует столь же странное и в то же время показательное отсутствие интереса к этому уникальному процессу конституирования гражданской государственной власти ex nihilo, в беспрецедентном в истории случае догоняющего государствообразования. Словно в ускоренном режиме, основание Израиля последовало за двухсотлетним процессом первоначального накопления в Европе на коренном арабском населении, не пытаясь, однако, компенсировать высвобождение аграрных натуральных производителей промышленностью в ходе капитализации аграрной экономики. Поэтому основание Израиля представляется буржуазным филосеемитам чистейшим чудом, а левым антисионистам — жестокостью как таковой. В своём немецко-националистическом почтении и сталиноидном возмущении эти критики Израиля не хотят ничего иного, кроме как спасти свою собственную иллюзию доброго, национального или социального государства.

«Искусственность сионистского образования», которую так осуждает антисионизм в Израиле, заключается именно в том, что еврейское государство не может претендовать на ложную естественность и псевдопроисхождение ab ovo, в тени которых в Европе могла произойти трансформация абсолютистской государственности в государственность буржуазную.

Под чарами идеалистического лозунга «права на самоопределение» антисионисты рассматривают вопрос о конституции государственности так же, как до сих пор это делает любая конституционная и государственная теория: как проблему права и морали. Поэтому они предпочитают обсуждать «вопрос Гретхен» о том, являются ли евреи вообще «народом» и могут ли они претендовать на национальное право, перебирая туда-сюда критерии и так и не приходя к ответу, что политическое единство «народа» ни в коем случае не вытекает из языковых, культурных, исторических или иных причин, но из установления политической централизации, которая способна определять и утверждать границы. Критерии, которые национализм, будь то левый или правый, способен предоставить для существования народа, являются произвольными иллюстрациями уже установленного суверенного правления или движения, стремящегося к созданию государства.

Дилемма сионизма как национально-освободительного движения евреев заключается в том, что евреи должны стать «народом» и основой легитимной государственной власти, а точнее: должны захотеть, то есть создать «народ», позитивная общность которого в начале 20-го века — за исключением остатков религиозной традиции — состояла не в чем ином, как в негативе общих преследований в прошлом, настоящем и, вероятно, будущем. Общность евреев как «народа» не могла быть ни выведена из их неоспоримого единства как материала государственной власти, ни реконструирована через их несомненный синтез как субъектов экономики, ни установлена через их бесспорную связь как исповедников веры. Объективная причина их единства как сообщества преследуемых неизбежно оставалась скрытой от евреев — независимо от того, организовывали ли они себя как буржуазные или пролетарские ассимиляционисты, как буржуазные или социалистические националисты.

II. Достижения и дилемма сионизма

Теодор Герцль и отцы-основатели сионистского движения чувствовали ярость антисемитизма лучше, чем якобы научный социализм. Парадокс преследования, хотя для этого не было никаких причин, логическое противоречие, когда человек оказывается в центре социальной агрессии, хотя он ни в чем не виноват, абсурд, когда одновременно наносится удар и по капитализированным обществам Запада, и, хотя и по иным причинам, по всё ещё полуазиатским обществам Востока, хотя ничто в самом еврейском существовании ничего не предполагало, не приглашало и не оправдывало — они были не в состоянии понять этот объективный абсурд, и осознание того, что государство и капитал осуществляют внутренние противоречия своей собственной конституции под ложным, но, тем не менее, реально существующим адресом антисемитизма, ничуть бы им не помогло. Continue reading →

by olladij

Почему быть евреем в Ирландии стало опасно

[Неолибельный «кельтский тигр» пропил мозг и изошёл на антиколониализм. Дабы процитировать старую шутку про британских лейбористов: «я пошёл к лейбористам, т.к. хотел бесплатных медицины и образования, а всё, что я получил, было свободной Палестиной». Хотя они всегда были немножко ебанутыми там, в своей Хоббитландии. Помню, у историка Дэна Динера читал, что Республика Ирландия во время Второй мировой войны была подчёркнуто нейтральна, преследовала добровольцев, отправившихся на фронт на британской стороне, а Имон де Валера даже официально пособолезновал смерти Гитлера. Деколонизаторы за работой, как говорится. – liberadio]

Ниссан Штраухер

Пятнадцатилетний Джон — единственный еврейский ученик в своей школе в Дублине, столице Ирландии. С 7-го октября он ни на минуту не может забыть об этом факте. Как и многие другие евреи, живущие в стране, он пытается выжить под непрекращающимися антисемитскими нападками.

«Месяц назад некоторые дети в школе смеялись над тем, что евреев травили газом, а они знают, что он еврей», — рассказывает его мама Маша. «Я сказала ему не обращать на это внимания, но на следующий день другой ребёнок, с которым он никогда не общался, подошёл к нему на перемене и подарил диск с записями Гитлера. Я обратилась к директору за разъяснениями, и она сказала, что мой сын тоже ведёт себя неадекватно».

Маша и её сын не одиноки. Сообщений о словесных нападках на еврейских и израильских детей в учебных заведениях становится всё больше, и некоторые подростки вынуждены переводиться в другие школы. Аналогичная ситуация складывается и с еврейскими студентами в учебных заведениях.

«Уже 9-го октября национальный студенческий союз организовал здесь пропалестинскую демонстрацию, а многие студенческие союзы, включая университет, где я работаю, выступили с заявлениями в поддержку палестинцев — всего через два дня после резни, устроенной ХАМАСом», — говорит Лиор Тевет, 37 лет, мать двоих детей.

Родом из Рамат-Гана, она переехала в Ирландию вместе с мужем и уже шесть лет работает преподавательницей в университете.

22-го мая премьер-министр Ирландии Саймон Харрис объявил о признании палестинского государства. К Ирландии присоединилась Норвегия, которая лидирует в этом движении в Европе, а на следующей неделе о признании палестинского государства объявила и Испания.

Драматичный шаг Ирландии присоединился к ряду других мер, принятых ею против Израиля в последние месяцы. Среди прочего, она поддерживает расследование Европейского союза о «нарушениях прав человека», совершенных Израилем во время войны в Газе, присоединилась к призыву ЕС пересмотреть торговые соглашения с Израилем и регулярно осуждает Израиль.

Тревожная ситуация в ирландских учебных заведениях — лишь малая часть мрачной картины. За виски, пивом, музыкой и радостью жизни, ассоциации с которыми вызывает Ирландия, скрывается не самая простая реальность для израильтян и евреев, живущих там сегодня.

«Палестинцы захватили общественный дискурс, никто не знал, как вовремя отреагировать, и теперь произраильский голос вообще не слышен», — говорит 74-летний Морис Коэн, председатель Еврейского представительского совета Ирландии и еврей-сионист, родившийся в Дублине.

«Его не слышно ни в СМИ, ни в политике, ни в обществе. Единственный голос, который слышен во всех слоях ирландского общества, — это голос сторонников Палестины. Израиль здесь представлен как абсолютное зло в израильско-палестинском конфликте».

По мнению Коэна, это не совсем новое явление, а скорее эскалация уже существующей реальности. Continue reading →

by olladij

Прогрессивный погром: О Шани Лук, Жане Амери и антисионистских левых

Джек Омер-Джекман

Кронштадт

У каждого радикального поколения есть свой Кронштадт, говорит американский социолог Дэниел Белл, то есть тот момент откровения, когда, по крайней мере для некоторых, интеллектуальные уклонения и моральные извращения партийной линии становятся одновременно неизбежными и несостоятельными. Белл был достаточно взрослым, чтобы его Кронштадт был Кронштадтом. Для других это были Московский процесс, пакт Молотова-Риббентропа, Венгрия, Чехословакия, Польша и т.д. и т.п. Ещё большее число людей отказались признать кронштадтский момент и сошли в могилу, отказавшись признать, что в великом освобождении был хоть какой-то изъян, не говоря уже о зле.

Мой собственный Кронштадт — из эпохи, когда на смену несостоявшемуся советскому богу пришло новое божество в виде деколонизации, — был не столько событием, сколько идеей, или, скорее, разоблачением догмы, выдававшей себя за идею. Я помню это с кристальной ясностью: момент, когда я прочитал требование Джудит Батлер понимать «Хамас/Хезболлу как социальные движения, которые являются прогрессивными, которые находятся слева, которые являются частью глобальных левых».

В тот момент я понял две вещи. Во-первых, что деколонизация и кампании за глобальную справедливость сами по себе не были делегитимизированы подобным безумием, в той же мере, в какой ужасы Советского Союза делегитимизировали социализм. Во-вторых, что, хотя, как и Жан Амери, я всегда буду левым, отныне я не могу играть никакой роли среди тех левых, которые согласны с Батлер, и что остаток моей жизни так или иначе пройдёт в язвительном диалоге с ним. (1)

Все, что я ещё могу дать, с этого момента будет в значительной степени посвящено тому, чтобы «вот как выглядит освобождение» в ответ на 7-е октября стало Кронштадтом этого поколения.

***

В гротескно подходящее время я общался с великим Жаном Амери — хотя и из-за завесы — когда пришло известие об обнаружении тела Шани Лук в одной из византийских туннельных сетей Газы. Мы с Амери размышляли о корнях морального вырождения антисионистских левых с помощью превосходного сборника Амери «Эссе об антисемитизме, антисионизме и левых», изданного в 2022 году Марлене Гальнер.

Несмотря на то, что за последние восемь месяцев было написано множество статей, осуждающих многочисленные псевдореволюционные убийства этой левой — и многие из них очень хороши, — я обращался к Амери больше, чем к кому-либо другому за это время. И это несмотря на то, что великий человек покончил с собой в зальцбургской квартире в 1978-м году. Самое последнее из эссе написано в том же году, но Амери предвидел все это, причём с большей проницательностью и ясностью, чем те, кто действительно пережил последние 45 лет. Как пишет Элвин Розенфельд в предисловии к сборнику, «будущее левых, да и само их существование, оказались под угрозой из-за двух событий конца 1960-х годов: тенденции… к объединению с крайними группами, склонными к насилию, и фиксации на диалектике и социальной теории как абсолюте».

Амери не дожил до того момента, когда из периферии переместился на центральную сцену, а фиксация переросла в одержимость: ради него я скорее рад этому, хотя остальные многое потеряли из-за его отсутствия. Шани Лук, как мы знаем с конца прошлого года, не прожила долго после осады Хамасом музыкального фестиваля «Нова» 7-го октября; скорее всего, её не было в живых, когда камера Али Махмуда запечатлела на вечные времена её безжизненное, полураздетое тело на заднем сиденье ХАМАСовского джипа. В конце ноября её семье, которая на протяжении всего времени вела себя с нечеловеческим изяществом и достоинством, сообщили, что найден фрагмент черепа Лук, часть черепной коробки, повреждение которой делает выживание невозможным. В течение шести месяцев, которые, должно быть, длились бесконечно долго, им не давали знать о её теле.

Унижения, которым подверглась Лук после смерти, меркнут перед кардинальным грехом — угасанием её жестоко сократившейся и, по общему мнению, наполеннной и нежной жизни. Тем не менее они глубоки.

Непристойно навязчивая камера Махмуда сначала лишила её возможности уединиться после смерти, на которую имеют право все умершие (и, конечно же, умножила муки её семьи). Возможность сделать такой «культовый», призовой и, вероятно, прибыльный снимок Махмуду предоставили два бандита из ХАМАС, которые разделили с её трупом открытую заднюю часть джипа на обратном пути в Газу: один ублюдок сжимал один из её дредов в качестве уродливого трофея, другой держал гранатомет, поставив ботинок ей на спину, —самое вопиющее проявление человеческого презрения, которое я, кажется, когда-либо видел. (2)

Вот вам и деградация личности Шани. Деградация памяти о ней началась почти сразу после того, как это изображение стало вирусным, и в западном контексте почти исключительно со стороны «левых», чьи заветные теории либо отказывались допустить, что её убийство сопровождалось какой-либо трагедией, либо что на самом деле все было довольно замечательно.

Что видел Амери

Поскольку я иногда виновен в том, что разбавляю возмущение иронией, давайте будем предельно ясны в том, что произошло и что продолжает происходить. Многие левые оправдывали или, наоборот, открыто праздновали произошедшие как нечто сродни действиям айнзацгруппы.

Да, левые — мой дом, дом Амери и, по общему мнению, дом Лук; и той части политического спектра, в которой, по словам венского критика Альфреда Полгара, «бьётся сердце человечества». Пусть их высокопарная постколониальная риторика не скрывает уродливую реальность: они превозносили массовые убийства и изнасилования. Continue reading →