Ральф Фокс, 1930
Не надо быть особенно наблюдательным, чтобы заметить большую разницу между буржуазным обществом и обществом азиатским. Буржуазные философы и историки неоднократно пытались объяснить это различие. Последняя из этих неудачных попыток представлена в недавней работе «философа» Кейзерлинга, носящей религиозный характер.
Только Маркс и Энгельс нашли «ключ к восточному небу». Они нашли его в особом азиатском способе производства;
Маркс особенно ясно и недвусмысленно заявляет об этом на двух хорошо известных страницах в «К критике политической экономии». В предисловии, датированном январём 1859 г., он пишет: «В общих чертах азиатский, античный, феодальный и современный буржуазный способы производства могут быть установлены как прогрессивные эпохи экономической формации общества». (К. Маркс, К критике политической экономии. Институт К. Маркса К Ф. Энгельса. «Библиотека марксиста», выпуск XXIII — XXV Госиздат, М. — Л., 1929) Эту мысль он развивает далее в «Введении», впервые опубликованном Каутским в 1913 г., которое, как указывает Д. Б. Рязанов, было найдено в тетради Маркса, датированной 23 августа 1857 г. В этом знаменитом «Введении» Маркс пишет: «Буржуазная экономия лишь тогда достигла понимания феодального, античного и восточного обществ, когда началась самокритика буржуазного общества». (К. Маркс, К критике политической экономии, стр. 43)
Прежде чем дойти до формулировки особого азиатского способа производства, — формулировки, которую Маркс удержал на протяжении всего «Капитала» и которую Энгельс также развил в «Анти-Дюринге», Маркс и Энгельс проделали большую работу по изучению восточного и особенно индийского общества. Эту работу они начали совместно в 1853 г., когда индийский вопрос занимал важное место в английской политике в связи с прекращением хартии Ост-индской компании и необходимости восстановления её в законодательном порядке. Маркс и Энгельс в своей переписке и Маркс в своих статьях об ост-индских дебатах, написанных для «Нью-йоркской трибуны», развивают впервые, и притом в очень ясной форме, свои взгляды на азиатский способ производства. Они определяют этот способ производства трояким образом. Первое, и самое главное, это — отсутствие частной собственности на землю. Вообще, хотя и не всюду, на Востоке правитель является собственником всей земли в государстве. Рента платится ему продуктами с земли и собирается многочисленными чиновниками согласно строго определенным законам и правилам. Во-вторых, основа этого экономического строя состоит в тесном единении земледелия и ремёсл внутри сельской общины. Эти общины с их тщательным разделением труда, обрабатывающие свои земли иногда сообща, но чаще силами отдельной семьи, владеющей собственным участком, широко разбросанные, самодовлеющие, с незначительным или полным отсутствием связи между собой, являются производственными единицами общества. В-третьих, в восточных странах, где водоснабжение является настоящей основой земледелия, все общественные работы — орошение, каналы, пути сообщения и пр. — неизбежно находятся в руках правителя, государства.
Письмо Энгельса о евреях и арабах дало Марксу первый случай высказать свои взгляды на восточное общество. Энгельс изучал в это время происхождение магометанства, пытался овладеть арабским языком, но, будучи несколько озадачен сложностью его грамматики и многочисленностью корней, перешёл к чтению персидской литературы в переводе сэра Вильяма Джонса и изучал персидскую грамматику, которую находил очень простой. Маркс читал книгу за книгой об Индии, чтобы ясно понять силы, действующие в этой стране, и их отражение в парламенте в связи с обсуждением вопроса о хартии Ост-индской компании. Письмо Энгельса дало ему удобный повод конкретизировать свои взгляды на восточное общество. «Почему история Востока принимает форму религии?» — спрашивает он Энгельса. (К. Маркс и Ф. Энгельс, Переписка 1844—1853. Собр. соч.. т. XXI, .Маркс— Энгельсу, 2 июня 1853 г.) Далее он обращает его внимание на одну книгу, которую он как раз в это время читал и которая произвела на него большое впечатление своим освещением организации монгольского общества в XVII веке. Это были знаменитые «путешествия» Франсуа Бернье, врача при Ауренгзебе. «Бернье, — пишет Маркс, — справедливо усматривает основную форму всех явлений Востока — он имеет в виду Турцию, Персию, Индостан — в том, что там не существует частной собственности на землю. В этом действительный ключ даже к восточному небу». Энгельс немедленно отвечает: «Отсутствие частной собственности на землю действительно является ключом к пониманию всего Востока. Тут корень и политической, и религиозной истории». (Там же, Энгельс — Марксу, 6 июня 1853 г.) Но почему Восток дошёл только до относительно примитивной ступени развития? Эта проблема встаёт одновременно и перед Энгельсом: «Чем объясняется,—продолжает он, — что на Востоке не дошли до частной собственности, даже феодальной? Мне кажется, что дело главным образом в климате, в связи с характером почвы, в особенности же с теми громадными пустынями, которые тянутся, начиная от Сахары, через Аравию, Персию, Индию и Татарию до высочайших азиатских плоскогорий. Земледелие здесь построено главным образом на искусственном орошении, а это орошение является уже делом общины, области или центральной власти. Правительства на Востоке всегда имели только три ведомства: финансовое (ограбление собственного населения), военное (грабёж внутри и в чужих странах) и ведомство общественных работ (забота о воспроизведении)».
Маркс был вполне согласен с этим развитием своей первоначальной мысли, как мы видим из того, что он этот отрывок из письма Энгельса почти слово в слово повторяет в своей первой статье об Индии в «Нью-йоркской трибуне» от 25 июня 1853 г. В своём последнем письме по этому вопросу Энгельсу, датированном 14 июня 1853 г., Маркс ясно показывает один из главных источников своих знаний по вопросу о восточном землевладении — героические споры английских экспертов относительно знаменитого «твёрдого установления» (permanent settlement) земельного налога в Бенгалии при генерал-губернаторстве лорда Корнуэллпса в конце ХУIII века. «Что касается вопроса о собственности, — пишет он, — то по поводу его среди английских учёных, пишущих об Индии, ведутся большие споры. Впрочем, в сильно пересечённой гористой местности к югу от Кришны (Krishna —Маркс подразумевает Kristna) собственность на землю, очевидно, существовала. Напротив того, на Яве, по словам сэра Стэмфорда Раффльса, бывшего английского губернатора Явы (см. его «History of Java»), «вся земля, дававшая сколько-нибудь заслуживавшую внимания ренту», составляла полную собственность правителя. Во всяком случае, магометане, по-видимому, не установили во всей Азии принципа отсутствия собственности на землю».
Авторитетом в вопросе о существовании земельной собственности в местности к югу от Кистны является для Маркса полковник Марк Уилкс, «History of Mysoor» которого давала ему описание индийской сельской общины-, приведённое в «Капитале». Значение книги Уилкса в развитии идей Маркса будет ясно из последующего. Значение это было немаловажно. Интересно отметить, что Раффльс, считая отсутствие частной собственности на землю общим правилом, допускает её наличие в некоторых частях Индонезского архипелага. Маркс не отрицал ряда известных фактов и не попытался утверждать, что азиатский способ производства господствовал в своём специфическом виде на всем Востоке. Он считал его главной системой, распространённой на большей части азиатского материка, но вполне допускал наличие обстоятельств, вызывающих отклонения в известных странах. В Японии, например, развивалась система, гораздо более близкая к типу западного феодализма. Энгельс позднее выступал против свидетельства Бернье, воспринятого Марксом по отношению к Турции. В «Анти-Дюринге» мы читаем: «Утверждение г. Дюринга, что для обработки поземельной собственности в больших размерах необходимы землевладельцы и рабы, есть вполне «свободное творчество и дело воображения». «На всём Востоке, где собственниками земли являются общины или государство, самое слово «землевладелец» не встречается в языках, о чем мог бы сообщить г. Дюрингу совет английских юристов, также напрасно бившийся в Индии над вопросом: кто же землевладелец?.. Особого рода землевладельческий феодализм ввели на Востоке только турки в завоёванных ими странах». (Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. Институт К Маркса и Ф. Энгельса. Госиздат, М. — Л., 1929, стр. 163) Во всяком случае, изучение вопроса убедило Маркса в том, что, по крайней мере в Индии, особенно в Бенгалии, относительно которой возник первоначальный спор английских юристов, земля находится в собственности государства. В своей статье в «Нью-йоркской трибуне» от 5 августа 1853 г. он так характеризует бенгальскую систему в результате всех этих споров. «В Бенгалии мы имеем комбинацию английского лэндлордизма, ирландской мелкоземельной системы, австрийской системы, превращающей землевладельца в сборщика налогов, и азиатской системы, делающей действительным землевладельцем государство».
О социальных отношениях внутри азиатского общества Маркс совершенно ясно говорит в «Капитале». Основной формой эксплоатации в таком обществе служит извлечение прибавочной стоимости в форме ренты продуктами. Количество её меняется в зависимости от страны н эксплоататора. Там, где монгольский император или индийский раджа довольствовались от одной трети до одной шестой продукта, британский эксплоататор стал требовать свыше 80% (но в денежной, а не в натуральной форме) и только постепенно, приведя к разорению целые провинции, снизил процент до 55. Взимание ренты продуктами, связанное с натуральным хозяйством деревенской общины, является одной из причин непрогрессивного характера восточного общества. В III томе «Капитала» Маркс так описывает процесс этого социального застоя: «Благодаря тому, что эта форма, рента в продуктах, связана с определенным характером продукта и самого производства, благодаря необходимому при ней соединению сельского хозяйства и домашней промышленности, благодаря тому, что при ней крестьянская семья приобретает почти совершенно самодовлеющий характер вследствие своей независимости от рынка, от изменений производства п от исторического движения стоящей вне её части общества, коротко говоря — благодаря характеру натурального хозяйства вообще, эта форма как нельзя более пригодна для того, чтобы послужить базисом застойных состояний общества, как это мы наблюдаем, например, в Азии. Здесь, как и при более ранней форме отработочной ренты, земельная рента является нормальной формой прибавочной стоимости, а потому и прибавочного труда, т.е. всего избыточного труда, который непосредственный производитель принуждён даром выполнять на собственника существеннейшего условия его труда, на собственника земли, хотя это принуждение уже не противостоит ему в старой суровой форме». (К. Маркс, Капитал. Госиздат. М. — Л., 1929, т. III, ч. II, стр. 271) О принуждении обрабатывать землю, являющуюся частной собственностью правителя, подробно говорят все старые индусские И мусульманские юридические сборники. Благодаря чтению работ британских ориенталистов Маркс был хорошо знаком с этими сборниками. В первом томе «Капитала» он снова говорит о застое, производимом этой системой. Маркс открывает в ней одну из тайн восточного консерватизма, «неизменности Востока», столь дорогой буржуазным журналистам и «историкам». «В Азии, — где натуральная форма земельной ренты, являющаяся в то же время главным элементом государственных налогов, покоится на производственных отношениях, которые воспроизводятся в таком же неизменном виде, как естественные отношения,—эта форма платежа путём обратного влияния упрочивает в свою очередь старые формы производства. Она составляет одно из таинственных средств самосохранения Турецкой империи. Если внешняя торговля, навязанная Европой Японии, вызовет в этой последней превращение натуральной ренты в денежную, то образцовой земледельческой культуре Японии придёт конец. Узкий экономический базис этой культуры будет разложен». (К. Маркс, Капитал. Госиздат, М. — Л., 1929. т. Т, стр. 88) Такая система доходов, где «землевладелец», как это видно на примере Кублай-хана, имеет в своих руках владение, покрывающее почти целый материк, является очень опустошительной. Почти невозможно проконтролировать действия местных сборщиков ренты и даже губернаторов крупных провинций. Даже такая поражающе громадная бюрократия, какая была организована Кублаем в Китае, была открыта для величайших злоупотреблений, как об этом рассказывает Марко Поло, описывающий лихоимства начальника совета Ахмеда Узбека, лихоимства, которые он сам помог обнаружить. Каким же образом посредством этой ренты, которую в конечном итоге получали восточные деспоты, могли они достигать такой роскоши жизни, могли содержать такие громадные постоянные армии, проводить дорогие системы путей сообщения, строить такие Удивительные каналы, производить общественные работы, гробницы и дворцы и, вдобавок, накоплять громадные сокровища? Каким образом при такой в известном отношении отсталой системе производства они могли ослеплять блеском таких коварных иностранцев, как братья Поло, особенно же знаменитый их племянник Марко, приезжавших из наиболее передовых городов феодальной Европы, где товарообмен основывался уже на новых формах и создавалась торговая буржуазия? В замечательном месте из первого тома «Капитала» Маркс даёт ключ к разрешению этого недоумения: «Чем меньше число естественных потребностей, которые абсолютно необходимо удовлетворить, чем больше плодородие почвы и чем благоприятнее климат, тем меньше рабочее время, необходимое для поддержания и воспроизводства жизни производителя. Тем больше, следовательно, может быть избыток его труда, идущий на других, по сравнению с трудом на самого себя». (К. Маркс, Капитал. Госиздат, М. — Л., 1929. т. Т, стр. 398)
Естественное богатство и плодородие большей части Азии позволяли эту опустошительную, интенсивную эксплоатацию крестьянина. Часа или двух часов труда в день было достаточно, чтобы вырастить рис или зерно в количестве, необходимом для питания земледельца и его семьи; скудные одежды ткались его женой и детьми едва ли не в менее продолжительное время; но вместе с тем эти же крестьяне ткали и те чудесные шелка, муслин, шали и ткани, которые приводили в восторг аристократию и буржуазию Европы. Отсюда вытекает одна из причин, почему азиатское производство, при своём ограниченном товарообмене, все же могло образовать базис для такой огромной внешней торговли, какая велась с Западом. По мере соприкосновения с более высокой формой производства и последующего разложения азиатского общества производство товаров получает все возрастающее значение. Но настоящий процесс достижения более высокого способа производства и последующего разложения старых форм происходил медленно, будучи делом почти двух столетий, не завершившись вполне до самого установления промышленного капитализма. «При древнеазиатских, античных и т. д. способах производства, — пишет Маркс, — превращение продукта в товар, а следовательно и бытие людей как товаропроизводителей, играют подчинённую роль, которая, однако, становится тем значительнее, чем далее зашёл упадок общинного уклада жизни». (Там же, стр. 37)
Эта первобытная производственная единица описана подробно Марксом в его письме к Энгельсу от 14 июня 1863 г. Он воспроизводит это описание ещё раз в своей первой статье об Индии в «Нью-йоркской трибуне» и снова в хорошо известном месте первого тома «Капитала». Это описание разделения труда достаточно знакомо, чтобы была необходимость его цитировать. Но в этом письме интересны замечания Маркса, обращённые к Энгельсу, относительно различных функций внутри общины и её организации. «В некоторых из этих общин, — пишет Маркс, — земли деревень обрабатываются сообща, в большинстве случаев каждый обрабатывает свой собственный участок (очевидно, Маркс не поддерживает точки зрения Мэна о том, что индийские общины почти всюду обрабатывали свою землю сообща). Внутри общины продолжают существовать рабство и кастовый строй. Пустыри употребляются для общего пастбища. Жены и дочери занимаются домашним ткачеством и прядильной работой. Эти идиллические республики, ревниво сохраняющие лишь границы своих общин от вторжения соседних общин, существуют ещё и доныне в довольно хорошо сохранившемся виде в северо-западных частях Индии, которые недавно достались англичанам. Я полагаю, что трудно придумать более солидную основу для застойного азиатского деспотизма. И как ни «ирландизировали» англичане страну, — тем не менее разрушение этих стереотипных первобытных форм было необходимым условием для европеизации её. Сборщик податей (tax gatherer) один не был в состоянии этого выполнить. Для этого необходимо было ещё уничтожение первобытной промышленности, отнявшее у этих общин их самодовлеющий характер». Энгельс в «Анти-Дюринге» рассматривает первобытную общину как действительный базис восточного деспотизма. Он помещает её ниже рабского производства, как это делает и Маркс, судя по порядку, в котором он перечисляет системы производства в своём уже цитированном выше предисловии к «Критике». Причина понятна, так как рабское производство все же было товаропроизводящей системой, в то время как азиатская система только косвенно была таковой, и притом в меньшей степени, по крайней мере, в ранней её стадии. «Там, где уцелел древний общинный быт, — пишет Энгельс, — он всюду, от Индии до России, служил целые тысячелетия основанием самых грубых государственных форм восточного деспотизма, Только там, где он распался, самостоятельное развитие дошло вперёд, и первым шагом по пути экономического производства было усиление и развитие производства посредством рабского труда». («Анти-Дюринг», стр. 167 —168)
Маркс усматривает в деревенской общине тайну неизменности восточного общества. Происходят политические революции, создаются и разрушаются в течение нескольких поколений великие империи, даже религия изменяется. Только базис общества, производственная форма, почти не изменяется. Маркс, конечно, не первый заметил это, но он был первым, кто ясно осознал экономическую важность этого факта, его исключительное социальное значение. «Простота производственного механизма этих самодовлеющих общин, которые постоянно воспроизводят себя в одной и той же форме и, будучи разрушены, возникают снова в том же самом месте, под тем же самым именем, объясняет тайну неизменности азиатских обществ, находящейся в таком резком контрасте с постоянным разрушением и новообразованием азиатских государств и быстрой сменой их династий. Структура основных экономических элементов этого общества не затрагивается бурями, происходящими в облачной сфере политики». («Капитал», т. I, стр. 270 — 271)
Общество, организованное таким образом, было отсталым по сравнению с античным и феодальным обществами, но оно вовсе не было слабым или ограниченным в смысле торговли. Торговля Римской империи с Китаем была не менее значительна, чем торговля феодальной Европы с Ближним или Средним Востоком. Китайская империя, описанная Марко Поло, была страной огромной и преуспевающей торговли. Морская торговля южно¬ китайских портов поразила даже сына коммерческой Венеции. Основную экономическую единицу, деревенскую общину, в её отношении к товарному производству, Маркс описывает в той же самой главе «Капитала» следующим образом: «Первобытные мелкие индийские общины, сохранившиеся частью и до сих пор, покоятся на общинном владении землёй, на непосредственном соединении земледелия с ремеслом и на упрочившихся нормах разделения труда, которые при основании каждой новой общины дают готовый план и схему производства. Каждая такая община образует самодовлеющее производственное целое, область производства которого охватывает от 100 до нескольких тысяч акров. Главная масса продукта производится для непосредственного потребления самой общины, а не в качестве товара, и потому самое производство не зависит от того разделения труда во всем индийском обществе, которое осуществляется при посредстве обмена товаров. Только избыток продукта превращается в товар, и при том в значительной своей части лишь в руках государства, к которому с незапамятных времён притекает определённое количество продуктов в виде натуральной ренты». (Там же. стр. 270)
Азиатский город, тесно связанный с этой первобытной производственной единицей, редко бывал чем-нибудь большим, чем разросшееся село. Внутренняя торговля никогда не имела здесь большого значения. Для объяснения возникновения крупных городов на Востоке надо искать других внутренних причин. Одной из них является содержание монархами громадных дворов с их множеством высших чиновников. Каждый правитель, каждый чиновник имеет свои гаремы и евнухов, своих придворных и домашних служащих. То же самое происходит с провинциальными губернаторами, которые желают держать себя на положении полуцарей, чтобы произвести на всех впечатление того, что они действительно являются представителями верховного правителя, и содержат пышный двор подобно королевскому двору современного британского вице-короля Индии. Другим и ещё более важным фактором, который Маркс указывает в своём письме Энгельсу от 2 июня 1853 г., служат громадные армии, содержимые этими правителями для внутреннего и внешнего грабежа. Здесь мы видим особенно поразительную разницу между восточным обществом и феодальным. В Англии постоянная армия хотя и существовала без перерыва со времени «славной революции» 1688 г., но не рассматривалась как узаконенное орудие центральной власти вплоть до более важной, если и менее славной промышленной революции второй половины XVIII века. Цифры, сообщаемые восточными военными списками и западными путешественниками, мы можем несколько уменьшить, но все же остаётся вне сомнения, что великие восточные империи выставляли для битв такие армии, которым не было равных до появления «поголовных ополчений» и «вооружённого народа» в эпоху господства буржуазии. На Маркса произвело большое впечатление описание армии Ауренгзеба, сделанное Бернье. «Об образовании городов на Востоке, — писал он Энгельсу в этом письме, — нет ничего более блестящего, наглядного и неотразимого, чем старая книга Франсуа Бернье, бывшего девять лет врачом при Ауренгзебе. Он также очень хорошо изображает военный быт, способ продовольствования этих огромных армий и пр.». Между прочим, громадные цифры, приписываемые восточным армиям, Бернье объясняет тем, что традиция смешивает здесь действительно военных людей с прислугой и всякого рода торговцами, которые следуют за армией. В этих армиях обслуживающий и сопровождающий лагерь значительно превосходил своим числом боевые части, а во время мира эта пропорция возрастала ещё более. Что все это селилось в больших городах, это не изменяло существенно военной природы этого населения, которое во время войны должно было выступать в поход вместе с армиями. Бернье говорит: «Кто знаком с своеобразным устройством и управлением страны, а именно с тем, что король является единственным и исключительным собственником всех земель в государстве, тот поймёт, что необходимым результатом этого является такое положение, при котором целая столица, как, например, Дели или Агра, живёт почти исключительно военной службой и поэтому вынуждена следовать за королём, если он на известное время отправляется в поход. Эти города меньше всего являются или могут являться своего рода Парижем. Это, собственно, только лагерь, построенный несколько лучше и удобнее, чем в степи».
Значение армий для внутренней торговли восточных стран хорошо освещает Марко Поло в своём рассказе о гарнизонной системе Кублайхана. «Чтобы содержать гарнизоны, — пишет он, — необходимо иметь в каждой провинции большие города с многочисленным населением. Гарнизоны расположены на расстоянии четырёх или пяти миль от этих городов. Войска содержатся не только на то жалованье, которое назначает хан из доходов от каждой провинции, но также громадным количеством скота, которое они держат, и продажей молока в города, которые снабжают их не¬ обходимыми товарами». (Cordier at Yule, vol. I, p. 336, note I) Армия великого хана была армией иностранных завоевателей подобно армиям иностранных императоров в Индии. Конечно, не все такие большие постоянные армии были иностранным войском завоевателей, но в значительном количестве случаев дело обстояло именно так.
Как ни непрогресснвно и как ни застойно было азиатское общество, тем не менее мы видим, что оно имело большую внутреннюю и внешнюю торговлю. Формами капитала, которые надо искать в подобном обществе, являются торговый и ростовщический капитал, эти «допотопные близнецы», как их называл Маркс. Анализируя эти две формы докапиталистического общества, он подчёркивает, что в Азии купец и ростовщик вовсе не имели дела ни с рабовладельческим, ни с феодальным обществом. «При указанных прежних способах производства главные владельцы прибавочного продукта, с которыми имеет дело купец, — рабовладелец, феодальный сеньор, государство (напр., в лице восточного деспота)». («Капитал», т. III, I, стр. 255) С другой стороны, Маркс полагает, что ростовщичество производит неодинаковое действие в западном и восточном обществе. «При всяких докапиталистических способах производства ростовщик играет революционную роль лишь постольку, поскольку он разрушает и уничтожает формы собственности, на прочном базисе и непрерывном производстве которых в одной и той же форме покоится политический строй страны. При азиатских формах ростовщичество может существовать очень долго, не вызывая ничего иного, кроме экономического упадка и политической коррупции». («Капитал», т. III, ч. II, стр. 110)
Такова организация производства и торговли на Востоке, организация, отличающаяся радикальным образом от того, что когда-либо существовало па Западе или в античном или феодальном обществах. Эта система, упрямая, твёрдая и негибкая является той пассивной формой, которая служит главным источником раздражения со стороны глашатаев высокой «цивилизации». Даже теперь, в период крупной бомбейской текстильной промышленности, в период ожесточённой англо-японской конкуренции на индийском рынке, союз земледелия с домашней промышленностью ещё не умер. Как ни нереально хаддарское движение, всё же оно имеет некоторый базис в деревне. Индийская деревня и теперь ещё удерживает кое-что от первобытной формы, и капиталистическое земледелие не является ещё в стране всеобщим. В третьем томе «Капитала» Маркс так характеризует это сопротивление: «Препятствия, которые ставят разлагающему влиянию торговли внутренняя устойчивость и строй докапиталистических национальных способов производства, поразительно обнаруживаются в сношениях англичан с Индией и Китаем. Широкий базис способа производства составляет здесь единство мелкого земледелия с домашней промышленностью, причём в Индии к этому присоединяется ещё форма деревенских общин, покоящихся на общинном землевладении, которая, впрочем, была первоначальной формой и в Китае. В Индии англичане, как властители и присвоители земельной ренты, немедленно применили свою непосредственную политическую и экономическую власть для того, чтобы разрушить эти маленькие экономические общины. Их торговля оказывает здесь революционизирующее влияние на способ производства лишь постольку, поскольку они дешевизной своих товаров уничтожают прядение и ткачество, исконную интегральную часть этого единства промышленно-земледельческого производства, и таким образом разрывают общину. Но даже здесь это дело разложения удаётся им лишь очень медленно. Ещё менее оно удаётся им в Китае, где непосредственная политическая власть не приходит им на помощь. Большая экономия и сбережение времени, происходящие от непосредственного соединения земледелия и мануфактуры, оказывают здесь самое упорное сопротивление продуктам крупной промышленности, в цену которых входят faux frais повсюду пронизывающего их процесса обращения. В противоположность английской, русская торговля, напротив, оставляет незатронутой экономическую основу азиатского производства». («Капитал», т. III, ч, I, стр. 257)
Третьей крупной отличительной чертой азиатского общества, особенно подчёркиваемой Марксом и Энгельсом, было сосредоточение общественных работ в руках государства. В связи с одной стороной производства общественных работ, являющейся наиболее важной, именно искусственным орошением, становится понятным господствующее положение религии в восточной жизни. Действительно, в первобытной истории тождество жреца и монарха было всеобщим явлением, следы чего продолжают оставаться до настоящих дней, а в Тибете разделение труда между ними ещё и совсем не имело места. Система искусственного орошения есть система кровообращения восточных государств, каналы и водные потоки, это — артерии и вены их социального бытия. Нет ничего удивительного в том, что те, кто управляют орошением, управляют и государством. Энгельс отчётливо формулирует это положение в «Анти-Дюринге»: «Нам необходимо только установить тот факт, что политическое господство повсюду вытекало из общественных должностей и бывало устойчиво только тогда, когда выполняло свои общественные обязанности. Многочисленные деспотии, возникавшие и падавшие в Персии и Индии, все отлично помнили свою первейшую обязанность: заботиться об орошении долин, без которого в этих странах невозможно земледелие. Лишь просвещённым англичанам суждено было не заметить этого в Индии». («Анти-Дюринг», стр. 166) Маркс также в «Нью-йоркской трибуне» цитирует почти слово в слово письмо к нему Энгельса от 6 июня 1863 г. о трёх отраслях управления в восточных государствах. Но он идёт дальше, показывая, что на Востоке условия требовали централизации в управлении орошением, в отличие от Европы, где это было делом местных землевладельцев или деревенских общин. «Эта абсолютная необходимость бережливо-хозяйственного использования воды, которая на Западе толкнула частную предприимчивость соединяться в добровольные ассоциации, как во Фландрии и Италии, — на Востоке, где цивилизация была на слишком низком уровне и где размеры территории слишком обширны, чтобы вызвать к жизни добровольные ассоциации, повелительно требовала вмешательства централизующей силы правительства. Отсюда та экономическая функция, которую вынуждены были выполнять все азиатские правительства, а именно функция организации публичных работ». («New York Tribune», 25 июня 1853 г.) Этого централизованного государственного управления водоснабжением было достаточно, чтобы править всей массой разъединённых и разбросанных деревенских общин, как это было в Индии. Это же регулирование течения воды создало науку и религию: «Необходимость вычислять периоды разлития Нила создала египетскую астрономию, а вместе с тем господство касты жрецов как руководителей земледелия». («Капитал», т. I, стр. 399, прим. 5) О значении астронома в восточной жизни свидетельствуют записи каждого наблюдательного путешественника; с другой стороны, научная точность, достигнутая восточными астрономами-астрологами, особенно в Китае, доказывается изобретением ком¬ паса и удивительными инструментами, которые существуют и по настоящее время в садах Пекинской обсерватории. Что вокруг астролога воз¬ никло много сверхъестественного и суеверного, это, конечно, верно, — в способности предсказывать разлив реки древние египтяне действительно видели нечто сверхъестественное.
Но не только каналы, мосты и водопроводы строили восточные монархи. Рабы, полученные в результате завоевания соседних племён, были заняты сооружениями и иного рода. «В колоссальном масштабе значение простой кооперации, — пишет Маркс, — обнаруживается в тех гигантских сооружениях, которые были воздвигнуты древними азиатскими народами, египтянами, этрусками и т.д.». «В старые времена случалось, что эти азиатские государства, за погашением расходов на свои гражданские и военные надобности, оказывались обладателями некоторого избытка средств существования, который они могли употреблять на сооружение великолепных или общеполезных зданий. ,Благодаря тому, что в их власти находились рабочие руки почти всего неземледельческого населения и благодаря тому, что исключительное право распоряжаться указанными избытками принадлежало монарху и жрецам, они располагали средствами для возведения тех мощных монументов, которыми они наполнили страну… Только благодаря концентрации в руках одного или немногих лиц тех доходов, на счёт которых жили рабочие, были возможны такого рода предприятиях (R. Johnes, Техt-bоок of Lectures ect, 1852, р. 77, 78; цитируется б «Капитале», т. I, стр. 250)
Итак, совершенно ясно и бесспорно, что Маркс и Энгельс полагали, что азиатское общество имеет совершенно иные производственные отношения по сравнению с западным обществом. В предисловии к «Критике политической экономии» и затем во «Введении», где Маркс впервые в развёрнутом виде набрасывает свою материалистическую философию истории, он совершенно определённо применяет к этим производственным отношениям термины «азиатский способ производства», а также «восточное общество», в отличие от античного и феодального способов производства и соответствующих им античного и феодального обществ. Для Маркса этого периода азиатский способ производства был первым из четырёх прогрессивных эпох экономической формации общества. Не изменил ли он потом этой точки зрения? Конечно, Маркс определённо заявлял, что он внёс изменения в эту точку зрения. Он изменил свое мнение о том, что деревенская община была каким-то исключительно азиатским явлением, и вместе с Энгельсом пришел к заключению, что она является всеобщей формой первобытного общества. Но это никоим образом не касается той роли, которую он отводит первобытной общине в азиатском обществе, и в действительности лишь подкрепляет то положение, что Маркс был прав, помещая азиатский способ производства как первый в истории развития общественных формаций.
В чём состоит социальный процесс производства вообще? Это «есть одновременно и процесс производства материальных условий жизни, и протекающий в специфических историко-экономических отношениях производства процесс производства и воспроизводства самих этих отношений производства, следовательно и носителей этого процесса, материальных условий их существования и взаимных их отношений, т. е. определённой общественно-экономической формы последних. Потому что совокупность этих отношений, в которых носители этого производства находятся к природе и друг к другу, отношений, при которых они производят, — эта совокупность как раз и есть общество, рассматриваемое с точки зрения его экономической структуры». («Капитал», III, ч. II, стр. 289 —290)
Каковы особые исторические и экономические условия производства, определяющие, по Марксу, эту систему взаимных отношений, называемую азиатским обществом? Общими историческими условиями здесь служат докапиталистические производственные отношения, извлечение прибавочной стоимости р форме трудовой ренты или ренты продуктами, но извлечение, происходящее при известных специфических условиях, которые Маркс никогда не упускает подчеркнуть, когда имеет дело с докапиталистическими земледелием и рентой. Он пишет: «Какова бы ни была специфическая форма ренты, всем её типам обще то обстоятельство, что присвоение ренты есть экономическая форма реализации земельной собственности и что земельная рента в свою очередь предполагает земельную собственность, собственность определённых индивидуумов на определённые участки земли, будет ли собственником лицо, являющееся представителем общины, как в Азии, Египте и т. д., или земельная собственность будет лишь следствием собственности определённых лиц на личность непосредственных производителей, как при системе рабства или крепостничества, или же земельная собственность будет чисто частной собственностью непроизводителей на природу, простым титулом собственности на землю, или, наконец, это будет такое отношение к земле, которое, по-видимому, непосредственно предполагается присвоением и производством продуктов на определённых участках земли непосредственными производителями, труд которых изолирован и социально не развит, как в случаях с колонистами и мелкокрестьянскими землевладельцами». («Капитал», т. III, ч. II, стр. 140)
Совершенно ясно, что Маркс тщательно различает особую азиатскую или, правильнее сказать, восточную земельную собственность и присвоение ренты, как форму, отличную от рабовладельческой или феодальной системы, а равно и от капиталистической или мелкокрестьянской системы, которой в свою очередь определялась бы особая форма общества. Но в связи с другими первобытными формами организации труда, в связи с единством промышленности и земледелия в деревенской общине — это так. Маркс не оставляет никакого сомнения в этом пункте.
Мы знаем, что он усматривал в том особом способе, каким осуществляется связь трудящегося с средствами производства, — то, что отличает одни экономические эпохи от других. Как осуществляется эта связь в азиатском обществе? Средствами производства здесь является земля и такие важные, связанные с землёй условия, как водохранилища и оросительные каналы, без которых не может существовать земледелие на Востоке. И земля, и общественные работы в этом обществе составляют собственность правителя, отчего своеобразным является и отношение между этим земельным собственником, правителем и трудящимся, организованными в деревенские общины. Правда, крепостной также находится в подобном положе¬ нии, но его положение далеко не тождественно с этим, и азиатский способ производства едва ли можно рассматривать как простой феодальный, отличающийся лишь несущественными подробностями. Сходство, конечно, есть, но действительные отношения собственности между земледельцем и частным собственником здесь глубоко различны. Крепостной платит налоги в дополнение к трудовой ренте, он связан военной повинностью. Его личность подвергается многообразным формам принуждения, чтобы заставить его обработать поля господина. Восточный крестьянин в ином положении. Содержание регулярной армии освобождает его от обязанностей военной службы, а его жена и дочери не больше собственность господина, чем он сам. Больше того: «Если не частные земельные собственники, а государство непосредственно противостоит им, как это наблюдается в Азии, в качестве земельного собственника и вместе с тем суверена, то рента и налог совпадают, или, точнее, тогда не существует никакого налога, который был бы отличен от этой формы земельной ренты. При таких обстоятельствах возможно, что отношение зависимости имеет политически и экономически не более суровую форму, чем та, которая характеризует положение всех подданных по отношению к этому государству. Государство здесь верховный собственник земли. Суверенитет здесь — земельная собственность, концентрированная в национальном масштабе. Но зато в этом случае не существует никакой частной земельной собственности, хотя существует как частное, так и общинное владение и пользование землёй».
Из такого отношения между правителями и управляемыми, продолжает Маркс, возникает соответствующая форма государства. «Та специфическая экономическая форма, в которой неоплаченный прибавочный труд высасывается из непосредственных производителей, определяет отношение государства и подчинённых, каковым оно вырастает непосредственно из самого производства, и в свою очередь оказывает на последнее определяющее обратное действие. А на этом основана вся структура отношений производства и вместе с тем его специфическая экономическая структура. Непосредственное отношение собственников условий производства к непосредственным производителям, — отношение, всякая данная форма которого каждый раз естественно соответствует определённой ступени развития способа труда, а потому и общественной производительной силе последнего,— вот в чем мы всегда раскрываем самую глубокую тайну, сокровенную основу всего общественного строя, а следовательно и политические формы отношений суверенитета и зависимости, короче, всякой данной специфической формы государства. Это не препятствует тому, что один и тот же экономический базис,— один и тот же со стороны главных условий, благодаря бесконечно различным эмпирическим обстоятельствам, естественным условиям, расовым отношениям, действующим извне историческим влияниям и т. д., — может обнаруживать в своём проявлении бесконечные вариации и градации, которые возможно понять лишь при по¬ мощи анализа этих эмпирических данных обстоятельств». («Капитал», т, III, ч. II, стр. 267)
Что азиатская форма,при которой высасывается неоплаченный прибавочный продукт, является особой экономической формой, в этом нет со¬ мнения. Это более, чем только вариация феодализма, и Маркс и Энгельс до конца своей жизни держались этой точки зрения, выраженной ими впервые ещё в 1853 г. Поскольку они рассматривали восточный или азиатский способ производства как условие, соответствующее первобытной общественной форме исторического развития, они стоят в согласии с последними новейшими историческими исследователями, которые помещают «начало вещей» у трёх великих речных долин: Нила, Евфрата и Инда в приблизительно совпадающие эпохи, к концу пятого тысячелетия до н. э. Конечно, эта форма подверглась значительным изменениям и развитию в эпоху господства в Индии монголов. Но исследование источников Маркса и Энгельса показывает, что они получили представление о восточном обществе главным образом через изучение именно монгольской Индии.
II
Каковы же были источники взглядов Маркса и Энгельса на азиатский способ производства и азиатское общество? Как пришли они — в частности Маркс — к этому представлению об особом азиатском способе производства? Для того, чтобы ответить на “этот вопрос, необходимо обратиться к «Философии истории» Гегеля. Гегель также знает развитие мировой истории, хотя это развитие и было у него идеалистически понято. Гегель также поместил восточный деcпотизм, при котором только один свободен, в начале исторического развития; далее идёт аристократическая «демократия» Греции и Рима и, наконец, германская монархия, конечная цель шествия свободы. У Гегеля великие восточные монархии также были застойными и непрогрессивными ввиду ограниченного развития свободы. Кроче так резюмирует историческую философию Гегеля: «Всемирная история есть история прогресса в сознании свободы: различные моменты её и отдельные ступени суть различные национальные характеры (Volksgeister) разных народов; каждому из них предназначено представлять какую-нибудь одну ступень и осуществить одну задачу в общем действии». (B. Croce, Ce qui est vivant et se qui est mort de la philosophie de Hegel, p. f14)
Каждая ступень, говорит Гегель, имеет свой специфический характер. Он даёт нам целую картину внутренней организации этих восточных деспотий, где «только один свободен», описывает их географические условия, их религию и, что всего замечательнее, систему собственности. В его «Философии истории» (на стр. 210 и 211 юбилейного издания) мы находим следующее место:
«Что касается собственности, то брамины находятся в лучшем положении, так как они не платят налогов. С остальных земель правитель получает половину дохода, оставшаяся, вторая, часть должна идти на расходы по обработке земли и содержанию крестьянина. Чрезвычайно важным вопросом является, принадлежит ли пахотная земля в Индии крестьянам или находится в руках так называемого феодального землевладения; сами англичане недостаточно разобрались в этом. Когда они завоевали Бенгалию, они были заинтересованы в том, чтобы установить форму налога на земельную собственность, и вынуждены были выяснить, кто, крестьянин или землевладелец, обязан платить его. Они остановились на последнем, но тогда землевладельцы позволили себе совершить совершенно произвольный акт: они прогнали крестьян и добились снижения дани, объявляя, что такое-то количество земли осталось необработанным; затем они вновь приняли прогнанных крестьян и заставили их обрабатывать свои земли за низкое вознаграждение качестве подёнщиков. Весь доход деревенской общины как мы сказали, делится на две части, одну из которых получает раджа, а другую крестьяне. Кроме того, доли его идут главе общины, судье, надзирателю за водоснабжением, брамину за богослужение, астроному, который является одновременно и брамином, указывая счастливые и несчастливые дни, кузнецу, плотнику, горшечнику, прачешнику, цирульнику, врачу, танцовщицам, музыканту и поэту. Всё это—твёрдо и неизменно и не подвергается какой-либо произвольной перемене. По этой причине все политические революции проходят над головой индуса, оставляя его безразличным, поскольку его судьба совершенно не меняется».
Эта страница из Гегеля сразу же напоминает знаменитое описание деревенской общины, цитированное Марксом в «Капитале», из «Historical Scetches of the South of India» полковника Марка Уилкса. («Капитал», т. I, стр. 270) Она является изложением страницы из парламентского отчёта, цитируемого Марксом в письме к Энгельсу от 14 июня 1853 г. Та же самая цитата имеется в «Современной Индии» Кэмпбелла. Подлинный парламентский отчёт носит название: «Пятый отчёт комитета палаты общин по делам Ост-индской компании 28 июля 1812 г.». Действительно, очень внимательные чиновники Ост-индской компании неоднократно наблюдали организацию деревенской общины, и им можно доверять также в их наблюдении, что именно этой простой формой социальной организации народ Индии обязан своим безразличным отношением к политическим революциям. Уилкс, делая это замечание, в свою очередь признает первоначальным его источником отчёт своего друга полковника Мёнро, посланным из Анантиура 15 мая 1806 г.
Маркс унаследовал от Гегеля своё диалектическое понимание истории. Развитие исторических или социальных форм, изложенное в «Критике политической экономии», напоминает гегелевскую схему, хотя, конечно, Маркс видит в развитии общества не процесс развития «разума», но развитие производительных сил и общественных отношений. Он усматривает неспособную к прогрессу природу восточного общества в характерном способе производства этого общества. В своеобразном владении землёй, в соединении земледелия с промышленностью, в мелочном и строгом разделении труда внутри деревенской общины видит Маркс тайну застоя, в то время как Гегель искал её в моральном окостенении. Гегель не видел возможности перемен на Востоке. Маркс видел неизбежность разрушения старых общий под влиянием проникновения буржуазных общественных отношений.
Если Гегель дал Марксу ключ к пониманию восточного общества, то он не дал ему фактов, на которых Маркс мог бы обосновать свою концепцию этого общества. К счастью, сохранились тетради Маркса, в которых он делал выписки из тех книг, которые он читал и находил особенно важными. В тетрадях за 1853 г., — год, когда окончательно оформились его взгляды на азиатский способ производства, мы находим перечень авторов, на исследованиях которых Маркс обосновывал свои взгляды. Некоторых из них, как Бернье, Уилкс, Раффльс и Кэмпбелл, мы уже знаем, потому что они цитируются в его письмах или работах. Но по крайней мере, два писателя которых Маркс особенно усердно изучал, им нигде не цитировались, хотя они имели громадное значение в формировании его взглядов. Это —немецкий профессор Герен (Heeren) и английский офицер Паттон (Patton).
Герен, профессор истории в Геттингенском университете в конце XVIII и начале XIX века, написал большой труд «О политике и торговле народов древности». Это была, первая фундаментальная работа по истории Востока и его общества, прочитанная Марксом, и она дала ему ключ к дальнейшим его исследованиям. Более чем вероятно, что та же работа Герена, третий том которой трактует об Индии, послужила базисом и для Гегеля в описании индийского общества, цитированном выше. Герен тщательно изучал произведения великих английских ориенталистов об индийской религии и учреждениях, особенно работы знаменитого сэра Вильяма Джонса, юрисконсульта индийского правительства в эпоху «твёрдого установления» и основателя Бенгальского общества по изучению Азии. Ученик Джонса и его сотрудник по изучению древне-индусских законов, Г.-Т. Кольбрук (Colebrooke) также цитируется у Герена. Но Джонс и Кольбрук фигурируют также и у Гегеля. По книге Герена Маркс ознакомился с законами Ману, первыми писанными законами индусской истории, в то время считавшимися очень древнего происхождения, новейшими же исследователями относимыми к более позднему периоду всемирной истории.
Описание внутреннего управления Ману (см. письмо Маркса Энгельсу от 14 июня 1853 г.) взято Марксом целиком у Герена: деление на группы в десять, сто, тысячу общин, платёж ренты продуктами надзирателю над каждым из этих подразделений, распоряжения, даваемые относительно ренты, уплачиваемой этим надзирателям, и назначение контролирующих чиновников для надзора за поведением сборщиков. Герен пишет: «Правила Ману позволяют нам проникнуть глубже в первобытные учреждения Индии, учреждения, которые, кажется, клонились к организации отдельных изолированных общин, которые . со своей территорией образуют как бы маленькие государства, и эти учреждения продолжают существовать даже тогда, когда многие из них, объединённые под властью какого-нибудь одного раджи, образуют более значительные государства». (Французское издание, 1829, стр . 371 — 372) Далее Герен цитирует «одной» новейшего путешественника», оказывающегося не кем иным, как нашим старым другом Марком Уилксом, который, «касаясь этой организации, дал много интересных фактов», и подробно излагает описание последним деревенской общины. Он также цитирует «Историю Явы» сэра Стамфорда Раффльса в подтверждение рассказа. Уилкса. Почти не приходится сомневаться в том, что Маркс от Герена впервые узнал о работах Уилкса и Раффльса, которыми он позднее так усиленно пользовался.
Герен поднимал также вопрос об отсутствии или полном своеобразии частной собственности в Индии, проблему, с которой его близко познакомили Вильям Джонс, Уилкс и Раффльс, все трое игравшие чрезвычайно важную роль в этой полемике. «Одним из наиболее важных вопросов, — пишет он, — но также и очень трудным, является вопрос о том, был ли король собственником земли и не были ли владевшие землёй земледельцы лишь простыми арендаторами». (Там же, стр. 377) Герен под влиянием Уилкса и Джонса решает определённо в пользу частной собственности и в этом смысле толкует законы Ману, в которых подробно говорится о формальностях, предписываемых для продажи земли, чем, следовательно, молчаливо допускается существование собственности. «Таким образом, правители Индии, как это представляется из наиболее древних законов этой страны, не были собственниками земель, законы позволяли им лишь брать с этих земель налоги, составлявшие большую часть их доходов». (Там же, стр. 379) Современные авторитеты склоняются к толкованию; Ману в смысле понимания их Гереном, но во время Маркса это было далеко не так.
Немедленно после Герена Маркс стал читать Бернье, и рассказ старого французского врача о владениях императора Ауренгзеба должен считаться одним из основных источников взглядов Маркса па азиатское общество. Выписки из Бзрнье чрезвычайно полны, настолько, что дают почти полный конспект его книги. Ещё только две книги об Индии изучал Маркс также глубоко: это — «Современная Индия» Джорджа Кэмпбелла и «Принципы азиатских монархий» Паттона. Всего Маркс сделал двадцать длинных выписок из книги Бернье, содержащих доказательства отсутствия частной собственности и показывающих влияние этого на социальную жизнь индийского народа. Бернье был хорошим материалистом. Его смелый глаз всегда искал реальности под внешней формой. Уже на шестой странице своей книги он следующим образом толкует поэтические имена индийских принцесс и королев: «Причина, почему принцам и принцессам дают такие имена, а не титулуют их по названиям земель их владений, как это делается в Европе, —та, что, так как вся земля королевства принадлежит исключительно королю, здесь нет маркизатов, графств и герцогств, имена которых могли бы носить вельможи». Даже «джагнру», землю, даваемую за военную службу, Бернье рассматривает не как частную собственность, а как пенсию, «которую король может отнять в любое время» (стр. 14). Предводители конницы, омары, получают вознаграждение пропорционально числу лошадей, за которых они ответственны, и эта уплата производится им в «джагирах, или плодородной землёй, назначаемой в качестве их пенсий». (Francois Bernier, Voyages contenant description des etats de Grand Mogol etc. Vol. I, p. 293) Далее, в армиях монголов все, «начиная от омара и кончая последним солдатом, обязательно раз в два месяца получают жалование: королевское жалование есть единственный источник , их существования, и выплату его поэтому нельзя задерживать». (Там же, стр. 305 – 306)
Три страницы — 312, 313, 314 — из первого тома книги Бернье Маркс выписывает целиком. Они содержат описание раздачи королём джагир военным начальникам и губернаторам в качестве пенсий и вместо жалования за содержание военных отрядов; имеющийся остаток каждый год должен возвращаться королю; джагирдары были, таким образом, только «фермерами». «Нет там, — сетует Бернье, —ни крупных сеньоров, ни парламентов, ни судебных палат, как у нас, которые бы держали в страхе этих людей, о которых я только что сказал, ни кади, ни судей, достаточно сильных, чтобы противодействовать и обуздывать их насилия, и вообще никого, кому крестьянин, ремесленник или купец могли бы подать жалобу в случае повреждений или мучений, которые им так часто причиняют». Единственная власть, это — личный авторитет короля, который чувствуется только вблизи столиц Дели или Агры, поэтому страх тирании и грабежа заставляет всех стремиться «казаться нищими и бедными, быть очень простыми в одежде, жилище, обстановке и ещё более в пище и питье». Все боятся, как бы их не сочли богатыми, и зарывают своё серебро «тайком глубоко в землю, изымая его таким образом из обращения». Это относится не только к крестьянам и ремесленникам, но п к людям всех со¬ стояний, кроме непосредственно оплачиваемых королевских служащих, особенно же это относится к индусам, которые являются хозяевами торговли и денег и держатся того убеждения, что золото и серебро, которое они прячут в течение своей жизни, будет служить им после смерти; это, по моему мнению, настоящая причина, почему так мало денег в обращении среди народа».
Отсталость земледелия, бедность жилищ, построенных из грязи и ила, всеобщее разорение страны Бернье приписывает тому факту, что здесь нет безопасности владения, а также громадной ренте, высасываемой из земли. Земледелец желает работать над землёй, сколько хватает его сил, если она на его попечении, «крестьянин скорее издохнет, чем покинет землю». (Там же, стр. 317)
Наблюдения Бернье над монгольской империей приводят его к заключению, что различие между разными государствами и империями может быть объяснено их системами собственности: «…это — моё, а это—твоё, [т.е.] в той надежде, которую питает каждый трудящийся в отношении имущественных благ, которые принадлежат ему и будут принадлежать его детям, —вот в чем первейшая основа всего того, что есть доброго и прекрасного в мире. Если кто бросит взоры на различные страны и королевства, обратив при этом внимание на то, что сопутствует этой собственности государей или частных лиц, тот найдёт первоисточник и главную причину этого столь великого разнообразия, которое мы видим в раз¬ личных государствах и империях мира, и признает, что это именно есть то, что разнообразит лицо всей земли». (Там же, стр. 334 — 335) Бернье отмечает также, что на Востоке не существует того разделения между городом и деревней, которое является такой существенной стороной его собственного общества. Восточные города — или громадные дворы (королей), или военные лагери, составленные, как, например, Дели, из «многих деревень, соединённых вместе». (Там же, т. II, стр. 13)
Несомненно, чтение Бернье дало Марксу многое для формирования его основных взглядов на азиатский способ производства и социальную организацию; оно убедило его, а также и Энгельса, в том важном факте, что в Азии не существовало частной собственности. Насколько сильно было их убеждение в том, что Бернье правильно наблюдал факты, можно судить по тому, что Уилксу, державшемуся противоположной точки зрения, так я не удалось поколебать взглядов Маркса, кроме допущения, что частная собственность существовала лишь в некоторых местах, например, в Майсоре.
Вслед за Бернье, судя по тетрадям, Маркс, очевидно, читал «Историю Явы» Раффльса, откуда он получил дальнейшее знакомство с первобытными общинами. «Раффльс — мой великолепный осведомитель относительно промышленности, земледелия и социальной организации парода Явы». Но, без сомнения, лучшее и наиболее полное описание этих общин было дано Уилксом, которого Маркс читал вслед за Раффльсом и которого он цитирует в «Капитале». Уилкс был непреклонным противником школы, отрицавшей частную собственность («no private property»)в дебатах по поводу установления земельного налога. Он осторожно анализирует законы Ману и убеждён, что они признают за земледельцем «полное владение» (absolute dominion). Этому вопросу он уделяет почти все первые двести страниц своей работы, заключая их следующим выводом: «Мы теперь прошли то пространство, которое предполагали обследовать, и, я надеюсь, доказали вполне каждому беспристрастному уму положительное и бесспорное существование частной земельной собственности в Индии». Сам Уилкс упорно боролся против обложения по системе «земиндари» (zemindari —так называлась твёрдая, навсегда фиксированная рента в Бенгалии и некоторых других провинциях Индии; сбор её производился при монгольских императорах особыми местными ответственными сборщиками, «земиндарами», которых англичане стали рассматривать, по завоевании страны, как землевладельцев-лэндлордов.); собственные его наблюдения делали его сторонником другой системы, которая впоследствии стала известна под именем владения ryatwari, где обложение налагалось непосредственно на крестьянина. У Уилкса Маркс нашёл указания на книгу, которая имела важнейшее значение для окончательного формулирования его взглядов. Это были «Принципы азиатских монархий» Роберта Паттона. Но прежде чем читать Паттона, Маркс занимался «Современной Индией» Джорджа Кэмпбелла, делая полный конспект этой книги, которая послужила главным источником для его анализа процесса наступившего в это время в Индии разрушения древнего общества вследствие проникновения в него более высоких экономических форм буржуазной, капиталистической цивилизации.
Книга Паттона опубликована в 1801 г. Ее автор был отставным офицером армии Ост-индской компании и бывшим губернатором о. Св. Елены. Его старший брат был адмиралом, другой брат — флотским капитаном. Выйдя в отставку, они все трое занимались оригинальными философскими и историческими исследованиями. Полное заглавие книги Паттона очень поучительно. Это —«Принципы азиатских монархий, исследованные с политической и исторической точек зрения в противоположность принципам европейских монархий, показывающие опасность смешения тех и других при управлении Индией; с попыткой проследить это различие по их источникам».
Ценность книги Паттона в том, что он оказался в состоянии примирить очевидное противоречие между Уилксом, который вынужден был выступать против показаний Бернье, Тавернье и других путешественников XVII столетия, и взглядами этих путешественников, доказывавших отсутствие частной собственности в азиатских странах. Оригинальная точка зрения Паттона ставит его значительно выше других исследователей того же времени. В введении к своей книге Паттон пишет: «на каждом шагу проявляются результаты собственности,-—в нравах, обычаях, цивилизации и управлении, у всех народов и во все времена. К несчастью, историки в своих исследованиях древности не в достаточной степени полагаются на этот подлинный источник народных склонностей и характера… Исходя из этих соображений, я направил своё внимание особенно па состояние и последствия земельной собственности…, и я поражён тем убеждением, которое у меня получилось в результате этого. Всякий раз, когда можно обращаться к действию этой могущественной причины, она освещает истину и обнаруживает заблуждение». (Введение, стр. VI и VII) Паттон видит различие между Европой и Азией в существовании в Европе крупных землевладельцев, которые поднимались на борьбу с короной, соперничали с ней в силе и устанавливали ограниченную монархию, которая была всеобщей формой правления. Земельная собственность была введена в Европе путём завоевания Римской империи пастушескими племенами, которые впервые здесь встретились с учреждением, создавшим неравенство среди них и разделившим их на два класса: «собственности и лиц» (property and persosns).
Паттон; вероятно первый из историков, рассматривал историю Рима не как ряд великих войн и блестящих учреждений, но как постоянную и ожесточённую классовую борьбу. В противоположность этому, в Азии он не находил подобного же исторического развития. «Всё, что мы знаем, это то, что на всем громадном пространстве земель, называемом Азией, включая сюда также часть Африки, — от Средиземного, Чёрного и Каспийского морей на севере и до Индийского океана на юге; от Африки на западе и до отдалённейших границ Китая на востоке, — здесь всюду преобладает монархическое правление; и всякий раз, как устанавливалось земледелие, собственность на землю принадлежала правителю, и земельная рента составляла главный его доход, исключая, таким образом, возможность существования крупных землевладельцев; вследствие этого во всех этих правительствах на власть государя не налагалось никаких ограничений или стеснений, что постоянно и неизменно увековечивало её произвольный и абсолютный характер» (стр. 4).
Паттон настаивает на том, что неправильно называть податью, или «revenue», те платежи, которые производят крестьяне государю в азиатских странах. «Слово «revenue» обычно употребляется для выражения всяких государственных платежей, уплачиваемых правительству; в этом смысле оно прилагается и к поземельному налогу в Европе, который представляет собою известную часть земельной ренты согласно определённому обложению и уплачивается частным собственником государству. То же самое слово «revenue» прилагается, к платежам, взимаемым с земель в Азии, причём оба явления смешиваются, и предполагается, что они совершенно одинаковы; но между ними существенное различие в том, что азиатский платёж представляет собой не часть, но всю ренту, которую правительство действительно получает по праву собственности» (стр. 9). В конце своего исследования об азиатском землевладении Паттон пишет: «Таким образом, окинув взором великие центральные империи Азии, от Средиземного моря до Китайского, мы установили, что главной основой их дохода и содержания была земельная рента в обычном понимании этого слова как дохода от земельной собственности государя»… (стр. 263). На всем протяжении своего исследования Паттон не допускает никаких промежуточных звеньев между собственником земли, правителем, который присваивает себе ренту, и крестьянином, который обрабатывает землю. Все остальные — только правительственные чиновники, сборщики, надзиратели и т.д. Даже военные служащие, владеющие землёй, могут это делать только потому, что это наиболее удобный способ оплаты войск путём предоставления им ренты с этих земель для их содержания. Анализ соответствующих документов, законов Ману, постановлений Тимура древних санскритских печатей, текст которых был переведён Джонсом, государственных бумаг Ауренгзеба и других, ещё более убеждает Паттона в правильности его взглядов.
Но он был практическим человеком, который прожил на Востоке большую часть своей жизни и был хорошо знаком с главными участниками спора вокруг «твёрдого установления», равно как и со многими чиновниками Ост-индской компании, которые составляли превосходные отчёты, ясно и убедительно показывающие наличие частной собственности во многих частях Индии. Паттон далёк от отрицания их свидетельства. Это противоречие он объясняет тем фактом, что в Египте и Индостане, с незапамятных времён, все должности носили наследственный характер, включая сюда и земледельцев Существование наследственных земледельцев влечёт за собой известную степень постоянства владения, потому что каждый отец обязан был снабдить своих сыновей средствами для отправления их наследственной профессии, а равно и для содержания правительства путём уплаты ренты. «Здесь, — говорит Паттон, — я высказываюсь за двоякое существование земельной собственности в Индостане, которое я различаю п по терминам: абсолютная собственность (absoluet property), дающая право на ренту и существующая у государя, который может её передавать пли кому-либо назначить, и владельческая собственность (possessory prpoperty). связанная с обязанностью платить ренту, собственность земледельца (rуоt) или лица, владеющего ею, под условием обработки её и доставления ренты государству или его заместителю; будучи по закону наследственной, а также передаваемой, она, таким образом, является фактически собственностью, правда, собственностью производной, зависящей от абсолютного собственника того же объекта» (стр.75, 76; ср. вышеприведённую цитату из «Капитала», т. III, ч. II, стр. 267: «в этом случае не существует никакой частной земельной собственности, хотя существует как частное, так и общинное владение землёй». )
Паттон правильно указывает на различие между магометанскими и индусскими установлениями, что объясняется личным характером первых и наследственным — вторых. Всякий раз, как монгольские императоры раздавали должности индусам, они увековечивали наследственность. С другой стороны, военные должности у магометан давались только как личные и пожизненно. Поэтому земиндары, чаудри (chowdris), кэнонго (canongoes) и все другие финансовые и земельные чиновники продолжали оставаться наследственными, получая вознаграждение из части собранных ими рент или от участка земли, рента с которого назначалась для их содержания. Отсюда и произошла британская путаница в Бенгалии, когда земиндаров сделали лэндлордами и господами в их районах.
Паттон — решительный противник «твёрдого установления». «Кажется, служащими Ост-индской компании за границей усвоен новый язык, — презрительно отзывается он; — в их воображении всё носятся феодальные идеи… Всё уподобляется военным владениям древней Европы, и, вероятно, мирные земиндары сами не узнают себя, наряженные в костюм феодальных рыцарей» (стр. 134 – 135). В Индостане, как и во всякой другой восточной монархии, нет и следа землевладения, основанного на наследственных поместьях, этой основе европейской аристократии. Установление системы «земиндари» приведёт только к тому, что земиндары скоро начнут возражать против сбора англичанами девяти десятых ренты с земель, которые теперь должны .рассматриваться как их частные поместья, и будут стараться противодействовать этому.
«Мы научены историей, — говорит Паттон, — ожидать от тех же самых причин тех же самых последствий и результатов. В связи с различием в климате и темпераменте неизбежно возникнут характерные разногласия, и туземцы Индии будут пытаться путём измены и резни осуществить то, что отважные вожди Севера оспаривали открытой враждой и вооружёнными схватками» (стр. 190, 191). В свете позднейших неудач Британии примирить мелких раджей и крупных землевладельцев и последующего кровавого восстания эта мысль не безынтересна.
Паттон пытается объяснить также и факт почти полной неизменности формы азиатского правления на протяжении всей истории. Это, по его мнению, происходит оттого, что там отсутствуют иные интересы крупного землевладения, кроме интересов государства, которое является монополистом, препятствующим индивидуальному накоплению. Земля была распределена «между крестьянами и земледельцами маленькими ограниченными участками, которые они держат непосредственно от короны и которые, по крайней мере в Индостане, оставались все время наследственными и передаваемыми и потому собственностью; весь продукт с земли в форме ренты или земельного дохода (revenue) стекался со всех сторон империи в королевскую казну». Маркс не мог быть не поражён точкой зрения Паттона и, без сомнения, от него усвоил главный тезис о том, что в Азии собственность на землю принадлежит государству, которое получает с земледельцев земельную ренту. Но он едва ли мог принять данное Паттоном объяснение характера эволюции этой общественной формы. Маркс правильно подметил, что исходным пунктом наблюдения восточного общества, его зерном и основой неизменности является деревенская община с её строгим разделением труда, родовым происхождением, соединением земледелия с промышленностью. Паттон полагал, что азиатское общество было естественной формой развития для пастушеского общества, переходящего к земледелию. Что это было также точкой зрения Маркса, это хорошо известно, но Маркс переход от пастушества к натуральному хозяйству рассматривал иначе, чем Паттон, потому что он имел больше сведений о важном значении родовых и клановых отношений и их развитии в деревенской общине.
III
В заключение мы должны спросить себя, насколько правы Маркс и Энгельс, выделяя азиатский способ производства как нечто специфическое. Исследование тетрадей Маркса от 1853 г., периода,, когда он вместе с Энгельсом впервые формулировал свои взгляды, -показывает, что глубоко изучена была им только одна азиатская страна — Индия. О Ближнем Востоке и Китае Маркс имел гораздо более поверхностные сведения. С другой стороны, Энгельс, достаточно начитанный в персидской литературе, был хорошо знаком с ближневосточными странами. Хотя они не занимались специально изучением источников, хотя их главный интерес был направлен на результаты спора вокруг установления английского поземельного обложения в Индии, все же они знали факты, собранные теми, кто считался перворазрядными авторитетами в данной области. В превосходстве работ этих английских ориенталистов не может быть сомнения. Они были на голову выше современных писателей по истории Индии и ее общества. Работы таких исследователей, как Уилкс и Паттон, и даже Джордж Кэмпбелл, совершенно не похожи на компиляцию столь поражающей своими внешними размерами «Кэмбриджской» истории Индии. Они гораздо ближе к фактам и гораздо более заинтересованы в достоверности, чем современные британские «учёные» историки.
Хотя Уилкс и говорит, что он должен отвергнуть свидетельство Бернье, Тавернье, Шардэна и других знаменитых путешественников в вопросе о земельной собственности, никоим образом нет оснований думать, что последние глубоко ошибались в этом отношении. Такая система была настолько в полном противоречии с их собственными взглядами, что едва ли можно подозревать их в каких-нибудь предвзятых мыслях по этому предмету. И мнение Паттона здесь особенно важно, так как оно показывает способ, которым примиряется это противоречие. Государство было землевладельцем, которому платилась рента, но держателю гарантировалось владение землёй, подобно тому как это имеет место в Англии при аренде на 99 лет. Только в Индии это была не аренда, а наследственное держание, и очень важно не забывать, что только профессия была действительно наследственной; в теории правитель мог отобрать землю в любое время.
Эта точка зрения и была окончательно усвоена Марксом. Интересно процитировать из статьи Тренча «3емельнуй налог», напечатанной в «Times» (Indian Supplement for February 18th, 1930, by C. G. C. Trench) следующее место :
«Светская власть в Индии принесла с собой бесспорное право господства над землёй, и её наследники, будь это иностранцы или туземцы, никогда не поддавали своих прав на долю продукта с каждого засеянного акра земли. Между ними и «человеком у плуга» имеются многочисленные ступени «собственности»; земельный налог в Британской Индии собирается или непосредственно с земледельца, или через посредников, которым гарантируется определённое право реализации ренты с держателей… Британское правительство справедливо может рассматриваться прежде всего и больше всего как землевладелец (landlord), и притом землевладелец столь громадного масштаба, что исчерпывающее обозрение его владения означало бы экономическое исследование громадной части этой населённой планеты». Конечно, это не значит, что азиатский способ производства продолжает ещё господствовать в Индии. Империализм уже навсегда разбил экономическое единство этой системы, —деревенскую общину; в то же время «общественные работы» являются ещё и сейчас до известной степени делом государства, но, конечно, уже не в азиатском смысле.
Громадные фирмы, которые производят общественные работы в Индии, и банки, финансирующие их, являются существенными чертами финансового капитализма, отделённого целым рядом исторических эпох от оросительных каналов персидских и монгольских монархов. Даже в области земельной собственности, как указывал уже Маркс, англичане произвели значительные изменения в старой азиатской системе, введя «английский лэндлордизм, ирландскую мелкоземельную систему и австрийскую систему, превращающую землевладельцев в сборщика налогов», наряду с азиатской системой, где государство является непосредственным землевладельцем. Мелкокрестьянская система индийского земледельца медленно отступает перед капиталистической формой, и, как рассказывает нам тот же Тренч, мы имеем теперь «поместья земиндаров, водоподъёмники и тракторы которых, приводимые в действие нефтяными двигателями, занимают целый штаб квалифицированных механиков». Но ещё больше того чувствует себя лэндлордом британский раджа, положение, которое ведёт к отчаянным попыткам со стороны индийских буржуазных учёных доказать, что в Индии никогда и ни в какой форме не существовало собственности государства на землю.
Можно ли азиатскую систему рассматривать как феодализм или как «специально восточный феодализм»? В Англии также теоретически земли принадлежат королю. Форма деревенской общины существовала вплоть до XVII века и сохраняет теперь ещё свои следы в отсталых частях страны: до известной степени и «общественные работы» были централизованы. Например; проведение дорог было королевской прерогативой, и дороги назывались «королевскими большими дорогами» (the King’s highway). Но даже поверхностное исследование показывает различие, и не только «количественное», между этими двумя формами «феодализма». Английские короли не получали ренты с земель, которые юридически принадлежали им, а пользовались лишь всё уменьшающимся количеством феодальных служб. Разделение между городом и деревней, которое не,получило достаточного развития на Востоке, быстро развивалось на Западе по мере успехов товарного производства. Почему товарное производство не развивалось на Востоке? По той простой причине, что собственность на землю, а во многих случаях даже к на вспомогательные средства производства, принадлежавшая государству, препятствовала его надлежащему развитию. В этом смысле свидетельства Марко Поло, Бернье и других являются решающими. В империи Кублай-хана, например, и вообще в монгольских империях удачливые генералы не награждались, как в Европе, наследственными поместьями. Им давались лишь особые свидетельства власти. Поло пишет: «Некоторым большим господам даётся дощечка с кречетом на ней; она даётся лишь самым большим баронам хана и переносит на них всю полноту его власти и авторитета, так что если один из этих начальников захочет послать куда-нибудь вестника, он может схватить лошадей любого человека, даже короля, а также к другое имущество по своей воле (стр. 350). В Китае вся дичь была собственностью великого хана, все рудники, и он же брал десятину с шерсти, шелка, пеньки и пр. Он запрещал азартные игры и пари по той простой причине, что «всё, что ты имеешь, принадлежит мне, и если ты проиграешь свою собственность, в действительности ты проиграл мою собственность». В Китае производственной единицей была также деревенская община, и занятия также являлись наследственными. Внутренняя торговля на Востоке ограничивалась лить снабжением громадных императорских дворов и армий, меньших дворов провинциальных императоров и только в очень малой степени домов людей торгового класса. «Богатый багдадский купец», который служит такой популярной фигурой восточной легенды, был, как правило, только покровительствуемым поставщиком двора или армии. До известной степени он играл, конечно, роль в международной торговле на известных путях, но в гораздо меньшей степени, чем его западный собрат. Отсутствием промежуточного класса между правителем и крестьянством обязана своим существованием и та восточная «демократия», о которой писали многие европейские путешественники XIX века, отдавая ей предпочтение по сравнению с ложной буржуазной демократией своей собственной страны. Между ними мы должны упомянуть эксцентричного знакомого Маркса Давида Уркарта. Подобным же образом становятся возможны и те поражающие прыжки к богатству, которые часто составляют интригу многих сказок из «Тысячи и одной ночи». Действительно, такие события еще живы в памяти многих восточных народов, даже если оставить в стороне историю вступления на персидский престол крестьянина Риза-хана.
В существовании качественного различия между восточным и западным обществом не может быть сомнения. Вопрос состоит лишь в том, окончательно ли выясняется оно теорией азиатского способа производства, как его понимают Маркс и Энгельс.
Это не входит в задачу настоящей статьи. Её целью было лишь показать, что это есть марксистская концепция, и выяснить, каковы были её источники. По крайней мере, одно ясно: внешние свидетельства говорят в пользу правильности точки зрения Маркса и Энгельса. Дальнейшие исследования о движущих силах восточного общества, которые ожидаются от наших марксистских ориенталистов, должны не только оценить, насколько Маркс и Энгельс были правы пли неправы, но также изучить и все разнообразие в развитии восточного общества. Почему на своих конечных полюсах, Ближнем и Дальнем Востоке, в Малой Азии, Египте и Японии, обнаруживается гораздо больше родства с западным феодальным обществом? Может быть, в пределах старой Турецкой империи эти черты можно будет проследить до более ранней эпохи непосредственного соприкосновения турок с западным обществом. В отношении Японии должны быть приняты во внимание другие причины, частью географического, частью исторического характера.
Может возникнуть последний вопрос. Указывают, что Маркс, поместив восточный способ производства в начале социально-исторической эволюции, последовательными формами развития которого являлись античное, феодальное и буржуазное общества, оставил этот взгляд после знакомства с трудом Моргана и поместил античное и азиатское общества рядом как два сосуществующих типа экономического развития. Это—точка зрения Плеханова, выраженная им в «Основных вопросах марксизма». Античное общество, — пишет Плеханов,—сменило собою родовую общественную организацию, и та же организация предшествовала возникновению восточного общественного строя». (Г. Плеханов, Основные вопросы марксизма. Институт К. Маркса и Ф. Энгельса. «Библиотека марксиста», вып. VI, Госиздат, М. —Л., 1929, стр. 50) Это — верно, но это не значит, что Маркс и Энгельс полностью изменили свой взгляды на первенство восточного способа производства или даже происхождение Этичного общества из азиатского. На странице «Анти-Дюринга», уже цитированной выше, Энгельс пишет, что древние общины служили основанием «самых грубых государственных форм восточного деспотизма» и что «только там, где он распался, самостоятельное развитие пошло вперёд». «Первым шагом по пути экономического производства было усиление и развитие производства посредством рабского труда». («Анти-Дюринг», стр. 169)
Летописи марксизма, Nr. 13 / 1930
https://archive.org/details/annals_of_marxism/Annals%20of%20Marxism%201930%20%2313/mode/2up