Р. Рокер: «Абсолютистские представления в социализме»

(Absolutistische Gedankengänge im Sozialismus, 1950)

I.
Наше представление о глубинных причинах сегодняшней мировой катастрофы было бы неполным, если бы мы не замечали роли, которую сыграли современный социализм и современное рабочее движение в приготовлении сегодняшней культурной трагедии. С этой точки зрения духовные устремления социалистического движения в Германии приобретают особое значение в виду его многолетнего влияния на социалистические рабочие партии Европы и Америки.
Современный социализм был, собственно говоря, только естественным продолжением великих либеральных течений мысли 17-ого и 18-ого столетий. Либерализм нанёс системе княжеского абсолютизма первый смертельный удар и перевёл общественную жизнь в другие русла. Его духовные носители, усматривавшие в наивысшей степени личной свободы рычаг всякого культурного сотворения, и хотевшие ограничить деятельность государства узкими границами, открыли этим самым человечеству новые горизонты будущего развития, которое необходимым образом должно было вести к преодолению всех властно-политических устремлений и к умелому управлению общественными делами, если бы их экономические познания развивались в той же степени, что политические и социальные. Но этого, к сожалению, не произошло.
При постоянно ускоряющемся влиянии осуществляющейся во всё более быстром темпе монополизации всех естественных и созданных общественным трудом богатств развилась новая система экономического подчинения, которая влияла на все изначальные устремления либерализма и настоящие устои политической и социальной демократии всё более роковым образом, и должна была вести по своей логике к тому новому абсолютизму, который сегодня нашёл полное и прискорбное выражение в образе тоталитарного государства. Continue reading “Р. Рокер: «Абсолютистские представления в социализме»”

Рабочая! Рабочий! Вы заебали!

«Каждый, кто начинает вращаться в радикальных кругах, дивится разнице между их дискурсом и их практикой, между их амбициями и их изоляцией. Кажется, что они обречены на постоянное саботирование самих себя. Довольно скоро человек понимает, что они заняты не созданием истинно революционной силы, а соревнованием за самодостаточную радикальность — которую можно одинаково применить в сфере прямого действия, феминизма или экологии. Мелкий террор, царящий там и заставляющий становиться всех такими твердыми, это не террор большевистской партии. Это, скорее, террор моды, этот террор, которым никто персонально не занимается, но которому подвергаются все. Все в этих кругах опасаются больше не быть радикальными, точно так же, как в других кругах опасаются, больше не быть клёвым или модным. Маленькая ошибка и человек теряет своё доброе имя. Люди избегают всерьёз заниматься какими-либо вопросами, они предпочитают довольствоваться поверхностным потреблением теорий, демонстраций и отношений. Безжалостная конкуренция между группами, как и внутри самих этих этих групп, ответственна за их постоянные расколы. Всегда находится свежее мясо, используемое для замещения выбывающих усталых, использованных, испытывающих отвращение, выжатых. Впоследствии тех, кто покинул эти круги, охватывает чувство недоумения: как можно было подвергнуть себя такому невероятному давлению, и это ради столь загадочных целей? Примерно то же чувство охватывает всякого переработавшего экс-менеджера, который вспоминает свою прошлую жизнь, ставши пекарем. Изоляция этих кругов имеет структурные причины. Между собой и миром они поставили радикальность как критерий; вместо феноменов они воспринимают лишь их размах. В определённой степени саморазложения люди состязаются друг с другом даже в радикальности критики самих этих кругов; что ни в коем случает не пошатнёт их структуру. «Нам кажется, что это делающая нас бессильными изоляция, которая на самом деле отнимает у человека свободу и предотвращает инициативу», писал Малатеста. Только логично, что некая часть анархистов называет себя «нигилистами». Нигилизм есть неспособность верить в то, во что они всё-таки верят — в революцию. Кстати, нет никаких нигилистов, есть только бессильные.

Т.к. радикал воспринимает себя как производителя радикальных действий и дискурсов, он создал для себя чисто количественное представление о революции — как чего-то вроде перепроизводства актов индивидуального восстания. «Давайте не терять из виду то, что революция является лишь следствием всех этих частичных восстаний», писал ещё Эмиль Анри. Но существует история, опровергающая этот тезис: будь то Французская, Русская или Тунисская революция, она всегда является результатом столкновения определённого действия — штурма тюрьмы, военного поражения, самоубийства уличного торговца — и общей ситуации, а не арифметической суммы отдельных актов бунта. Временами это абсурдное определение революции приносит свой вред: люди выдыхаются в ничего не меняющем активизме, отдаются смертоубийственному культу перформанса, в котором важно только одно — в любое время, здесь и сейчас актуализировать свою радикальную идентичность: на демонстрациях, в любви и в языке. Это занимает некоторое время — время выгорания, депрессии или репрессии. И ничего не изменилось.

Скопление поступков потому ещё не даёт никакой стратегии, что нет абсолютного поступка. Поступок революционен не посредством своего собственного содержания, а посредством вытекающих из него последствий. Ситуация определяет смысл действия, а не намерения действующих. Сунь-цзы писал: «Победу выбивают у ситуации». Всякая ситуация сложна, она пронизана основными течениями, напряжением и открытыми или скрытыми конфликтами. Согласиться с уже ведущейся войной и действовать стратегически, предполагает, что мы исходим из раскрытия ситуации, понимаем в её внутреннем устройстве, понимаем, какое соотношение сил её формирует и какие полярности на неё влияют. Действие становится революционным или нереволюционным благодаря направлению, которое она принимает, когда она сталкивается с миром. Бросить камень — не просто «бросить камень». Это может привести к затвердеванию ситуации или стать началом интифады. Представление, что можно «радикализовать» борьбу, принеся в неё весь мусор якобы радикальных практик и дискурсов, придаёт политике что-то внеземное. Движение живёт лишь в последовательности перемен, вызываемых им по ходу времени. Следовательно, всегда существует различие между его состоянием и его потенциалом. Если оно больше ничего не изменяет и не реализует свой потенциал, оно умирает. Решающее действие — это то, которое опережает состояние движения и открывает для него в разрыве со статусом кво доступ к его собственному потенциалу. Этим действием может быть захват или разрушение чего-либо, нападение или просто высказывание правды; это решается состоянием движения. Революционно то, что действительно порождает революцию. Даже если это можно установить лишь задним числом, определённая чуткость, что касается ситуации, вкупе с познаниями в истории, может быть очень полезна, чтобы развить необходимое для этого чувство».

«К нашим друзьям», Невидимый комитет

Значение анархизма для современного общества

Сэм Долгофф, 1971

Буржуазный нео-анархизм

Осмысленная дискуссия о значении анархистских идей для современных индустриальных обществ должна в первую очередь, во имя ясности, выявить различия между сегодняшним «нео-анархизмом» и классическим анархизмом Прудона, Бакунина, Кропоткина, Малатесты и их последователей. За редкими исключениями первый порождён посредственным и поверхностным характером идей, предоставленных современными теоретиками анархизма. Вместо того, чтобы представить свежий взгляд на вещи, он состоит из повторения утопических идей, которые анархистское движение давно переросло и отвергло как совершенно лишённые какого-либо значения для проблем нашего всё более усложняющегося общества.

Многие из идей, которые видный анархистский теоретик Луиджи Фаббри обозначил полвека назад как буржуазные влияния в анархизме», снова в ходу. (1) Вот, например, статья Кингсли Вайдмера «Анархизм оживил правых, левых и всё вокруг». Как и похожие буржуазные движения, Вайдмер корректно подмечает, что «Актуальное оживление анархизма… исходит, в основном, от недовольного среднего класса — от интеллектуалов, студентов и других маргинальных групп, которые опираются на индивидуалистские, утопические и прочие не-рабочие аспекты анархизма» (2) Подобно старым буржуазным анархистам, Вайдмер, практически, тоже отрицает связь анархизма и вольного социализма и укоряет Ноама Чомского за то, что тот считает «анархизм важнейшей составляющей частью социализма».

Continue reading “Значение анархизма для современного общества”

Анархистские перспективы

Габриэль Кун

Видение зачастую так называемого «классического анархизма» можно было относительно легко определить. Несмотря на различные направления — от мутуализма Прудона до анархо-коммунизма Кропоткина — существовало совместное стремление к обществу без государства и классов, обществу, отмеченному равенством и справедливостью. По крайней мере, так можно было сказать о большей части анархистского движения, часто обобщаемого под названием «социального анархизма». Видения индивидуалистских анархисток и анархистов были ясны куда реже. К примеру, «союз эгоистов» Штирнера мог означать многое — или, с определённой точки зрения, вообще ничего.

Примерно в 1920-м году классический анархизм впал в тяжёлый кризис. Государственные репрессии, национализм Первой мировой войны и большевистская революция разрушили структуру, энергию и надежды движения. Короткая эйфория, зародившаяся с началом Испанской революции вскоре сменилась горьким разочарованием поражения. В последующие десятилетия анархизм практически не обладал значением. Continue reading “Анархистские перспективы”

Свобода и автономия

Пол Гудмэн

Многие анархистские философы исходят из жажды свободы. Там, где свобода является метафизической концепцией или моральным императивом, я остаюсь холодным — я не могу мыслить абстракциями. Но куда чаще свобода анархистов оказывается глубинным животным криком или религиозным воззванием, подобно гимну пленников в  Fidelio. Они чувствуют себя заключёнными экзистенциально, природой вещей или Богом; или потому что повидали или испытали слишком много экономического рабства; или они лишились своих свобод, либо были колонизированы внутри империалистами. Чтобы стать людьми, им нужно стряхнуть с себя угнетение.

С тех пор как, в общем и целом, мой опыт достаточно широк для меня, я не стремлюсь к свободе, если только я не желаю «расширить сознание». Может быть, я чувствовал бы иначе, если бы я, например, подвергся давлению литературной цензуры, как Солженицын. Моей обычной жалобой было не то, что заключён, но что я в изгнании или был рождён не на той планете; самое последнее — что я прикован к кровати. Моя реальная проблема в том, что мир для меня непрактичен, и я понимаю, что моя глупость и трусость делают его ещё менее практичным, чем он мог бы быть.

Конечно, есть дикари, хватающие меня за горло, как и всех других, и мне хочется от них избавиться. Преступления против человечности и красоты мира, которые меня унижают. Атмосфера лжи, тривиальности и вульгарности, от которой мне неожиданно делается тошно. Власти, какие бы то ни было, не знают, что такое великодушие, и зачастую они просто чрезмерны и подлы; как говорил Малатеста, ты просто пытаешься заниматься своими делами, а они тебе не дают, а потом ты оказываешься виноват в произошедшей драке. Хуже всего, разрушающие Землю действия власти безумны, и как в древних трагедиях и сагах мы читаем, как заносчивые люди совершили святотатство и обрушили рок на свои головы и головы своих близких, так и я временами суеверно боюсь принадлежать к тому же племени и ходить по той же земле, что и наши государственные мужи. Continue reading “Свобода и автономия”