Просто заберу себе эту редкую вещь, чтоб была. Нашёл в «Летописях марксизма», привёл её в читабельный вид, авось пригодится. О роли организованного насилия в истории нам ещё предстоит поразмыслить. Но больше всего мне тут нравится как основатель Института Маркса-Энгельса субтильно троллит маршала-хоббихорсера Ворошилова. – liberadio
(Доклад на Всесоюзном съезде военно-научных обществ 9 марта 1926 г.)
I
Товарищи, мой доклад посвящён марксизму и военному делу. Может показаться странным, что на девятом году существования пролетарской власти приходится ставить вопрос, имеет ли право марксизм вмешиваться в военное дело. Марксизм справился с царским режимом. Марксизм как-никак справился с задачей: восемь лет править огромным государством в условиях капиталистического окружения. Но марксизму всё ещё ставят вопрос: имеешь ли ты право вторгаться в область военного дела? И если имеешь право, то в какой степени, в каких размерах и на какой дистанции? Где хорошо смазанные сапоги противопоставляются марксизму, конечно плохому, там пред хорошим марксизмом раскланиваются так же почтительно, как пред так называемыми почётными членами организации, которые, как известно, в её действительной работе не принимают никакого или очень мало участия.
Так что же такое марксизм? Ответив на этот вопрос, мы тем самым ответим па вопрос: приложим ли марксизм в военном деле?
Марксизм представляет собой алгебру, скажу проще, грамматику общественной деятельности. Марксизм выдвигает ряд основных пунктов, которые резко отличают его от всех других теорий, пытающихся объяснить общественные явления. Но есть и такие пункты, в которых он сходится с другими теориями.
Марксизм прямая противоположность идеализму. В этом пункте он сходится с философским материализмом. Вместе с последним он отрицает какое бы то ни было вмешательство всяких потусторонних факторов в окружающую нас действительность. Кто хочет понять природу, тот не должен прибегать к помощи бога, сверхъестественных сил, тот не должен при объяснении этой природы искать каких-либо других факторов, кроме тех. которые заключаются в пей самой. Повторяю, в этом отношении марксизм сходится со всяким материализмом, ибо отличительная черта последнего состоит в том, что он подчёркивает необходимость исключения при об’яснении явлений природы всяких сверх’естественных сил, в какие бы формы ни облекались эти силы: религиозные, метафизические и т. п. Природа не создана, не сотворена каким-либо божеством, она не представляет порождение духа или идеи.
«Чувственные, наглядные впечатления, — говорит Клаузевиц, — воспринимаемые во время исполнения, гораздо живее тех, па которых мы остановились предварительно путём зрелого размышления. А между тем эти впечатления дают лишь первоначальные очертания, которые, как мы знаем, редко вполне соответствуют сущности явлений. Отсюда — опасность принести зрелое обсуждение в жертву первому же призраку».
Это меткое замечание верно не только в области военного дела. Видимость, призраки застилают от нашего умственного взора действительность. Но признавая это различие между видимостью и действительностью, различие, которое об’ясняется несовершенствами человеческого«здравого смысла», марксизм настаивает на том, что необходимо исследовать ту призрачную закономерность, которая бросается в глаза на первый взгляд, и установить внутреннюю закономерность самой действительности. Только исследуя эту действительность, можно понять и ту видимость, в которую опа облекается в человеческих глазах. Но этого мало. Действительность, природа и человек, не есть нечто извечное, это не готовый предмет, а нечто изменяющееся, развивающееся.
Отличие марксизма от обычного, естественно-исторического материализма состоит в том, что он — материализм диалектический. Действительность он рассматривает, — во всех её разделах, — не в состоянии покоя, не в состоянии застоя, а в состоянии постоянного движения и перемещения. Нет ничего устойчивого, нет ничего неизменного — все движется, все изменяется. И если нам к аж е т с я, что существуют прочные, неизменные предметы, то это только видимость: внутри этих предметов совершается процесс непрерывного изменения, разрушения, процесс, который можно заметить только при помощи более усовершенствованных орудий наблюдения, чем человеческое зрение и осязание.
Вот этот стол, так прочно стоящий, за которым прочно сидит президиум, движется не только вместе с уважаемым президиумом, не только вместе с этим залом. Вся эта устойчивость только видимая. Но этот зал и все в нем находящееся пребывают не только в состоянии постоянного движения, не только перемещаются в пространстве, но и подвергаются непрерывному процессу изменения, разрушения.
Мы не всегда в состоянии своими глазами констатировать процесс разрушения, который происходит в этом столе, в этом зале, но он происходит. Всякий хозяйственник, всякий интендант, который будет исходить из того, что столы, винтовки, казармы, укрепления и т. п. прочны и постоянны, рискует в один прекрасный день остаться у разбитого корыта.
Все искусство хорошего хозяйственника, организатора военного хозяйства, состоит в хорошем знании всех фактов, при наличии которых нужная нам материальная часть, находящаяся в непрерывном процессе изменения, в течение определённого периода сохраняет определённую связность, делающую её пригодной для определённых практических целей. Когда мы говорим об анализе данного предмета, мы должны помнить, что в каждом предмете происходит борьба, война различных физических и химических свойств, соединением, сращением которых он является, что каждый предмет находится в определённых условиях времени и места. Только тот, кто забывает этот основной пункт, впадает в порок, в котором часто обвиняют так называемых теоретиков. Истина всегда конкретна. Она даётся только изучением действительности, она предполагает знание условий времени и места, в которых изменяются и развиваются предметы и явления.
Я не могу останавливаться здесь на всех различиях между формальным и диалектическим мышлением. У нас в последнее Бремя много говорят об отличительной черте марксизма, о диалектическом методе. К сожалению, и теперь многие ещё смешивают диалектику с эволюцией. Это склонны делать и многие представители военно-научной мысли, которые стараются усвоить себе основные идеи марксизма. Чтобы лучше выявить важнейшие черты диалектического метода, отличие диалектики от эволюции, я познакомлю вас с блестящей характеристикой диалектического метода Маркса, которую даёт в недавно опубликованной рукописи Ленин.
«В наше время идея развития, эволюции, вошла почти всецело в общественное сознание, но иными путями, не через философию Гегеля. Однако эта идея в той формулировке, которую дали Маркс и Энгельс, опираясь на Гегеля, гораздо более всестороння, гораздо богаче содержанием, чем ходячая идея эволюции. Развитие, как бы повторяющее пройденные уже ступени, но повторяющее их иначе, на более высокой базе («отрицание отрицания»), развитие, так сказать, по спирали, а не по прямой линии; — развитие скачкообразное, катастрофическое, революционное; — «перерывы постепенности»; превращение количества в качество; — внутренние импульсы к развитию, даваемые противоречием, столкновением различных сил и тенденций, действующих на данное тело или в пределах данного явления, или внутри данного общества: — взаимозависимость и теснейшая, неразрывная связь всех сторон каждого явления (при чем история открывает все новые и новые стороны), связь, дающая единый, закономерный мировой процесс движения, — таковы некоторые черты диалектики, как более содержательного (чем обычное) учения о развитии».
Кто овладел этим методом, кто стал диалектическим материалистом, тот имеет в своём распоряжении самое могучее орудие для исследования предметов и явлений природы и общества. Повторяю, марксист не может не быть материалистом, но ещё мало быть материалистом, чтобы стать марксистом. Достаточно указать на многих естествоиспытателей, которые умудряются быть материалистами, поскольку речь идёт о природе, и остаются чистейшими идеалистами во всех других отраслях. Они могут даже иногда приближаться к диалектическому материализму, но пока они его применяют только при исследовании явлений природы, пока они отказываются понять, что этот метод исследования распространяется на все области действительности, на природу и общество, они закрывают себе путь к пониманию всей действительности. Марксистом может быть только тот, кто является диалектическим материалистом и в области исследования всех общественных явлений. Естественноисторический материализм даже в той его форме, в которой он больше всего приближается к диалектическому, оказывается совершенно беспомощным как раз тогда, когда ему удаётся, казалось бы, решить загадку происхождения природы и человека. Законы развития природы и животного мира не тождественны с законами развития человеческого общества.
У человека есть общее с природой, он — часть этой природы, но природа была раньше человека, материя была раньше «духа». Только на известной ступени развития этой природы, только на известной ступени развития жизни на земле, биологического мира, — растительного и животного, — появилось в мире четвероногих новое животное, научившееся ходить и стоять на задних лапах, — даже там, где это не нужно, — существо весьма драчливое и жадное, которое вело упорную борьбу за своё существование. Это существо, — человекообезьяна или обезьяно¬ человек, — в процессе долгого развития из четверть-человека, получеловека превратилось, наконец, в человека и заняло особое место в иерархии животных видов. Естественно-исторический материализм, в его откровенной форме или в стыдливой (в которую он облекается в дарвинизме), объясняет нам, как элементы самой при¬ роды, без всякого вмешательства сверхъестественных сил, на известной ступени развития сложились в «венец природы», образовали «новый тип».
Но мы с вами прекрасно знаем, что человек человеку рознь. Если мы возьмём наш союз не только в его историческом прошлом, но и в настоящем, то мы в нем найдём самых разных человеков: кубанский казак, донецкий углекоп, курский мужик, путиловский слесарь, московский текстильщик, советский служащий. В человеческом обществе имеются только такие «природные» различия, как различия по полу и возрасту. Все остальные различия создаются только определёнными общественными условиями. Люди облекаются в различные общественные формы. Вы прекрасно знаете, — об этом сказано в первом томе «Капитала». — что если с генерала снять форму, то часто теряется весь генерал.
Если мы возьмём теперь людей на протяжении всей истории, — даже если мы ограничимся людьми одной только белой расы, — то мы увидим, что они облекаются в самые различные национальные и классовые формы — англичане, французы, немцы, русские, поляки, феодалы и крепостные, помещики и крестьяне, капиталисты и рабочие. Чем объясняется возникновение этих различий среди людей? Может быть, их анатомо-физиологическими особенностями?
Конечно, есть более или менее способные, более пли менее сильные, более или менее храбрые люди, но всякие природные преимущества, поскольку они лежат в анатомо-физиологических особенностях данного человека, имеют только ограниченную сферу влияния. Решающее значение при образовании человеческого характера, его идеологии, имеет воспитание, среда, которые сами непрерывно изменяются в ходе истории. Непосредственное влияние природы все больше уступает место непосредственному влиянию общества.
Как только в области природы появляется человек, он начинает в свою очередь воздействовать на природу. Вся история превращения наших предков человекообезьян в человеков сводится к «покорению сил природы», выражается в непрерывном изменении самой природы человеческим трудом. Или, как говорит Маркс.
«По отношению к веществу (материи) природы человек сам выступает как сила природы. Он приводит в движение естественные силы своего организма, руки, ноги, голову, чтобы присвоитъ себе вещество природы в такой форме, которая была бы пригодна для его собственной жизни. Действуя посредством этого движения па внешнюю природу и изменяя её, он в то же время изменяет и свою собственную природу. Он развивает дремлющие в последней силы и подчиняет игру этих сил собственной власти».
Но человек воздействует на природу не в одиночку, а сообща, в пределах данной общественной организации. Спасибо бабушке биологии за то, что она передала нам из животного мира человека в качестве общественного животного, при¬ выкшего жить стадами, ордами.
Тут я позволю себе опять процитировать Маркса.
«В производстве люди вступают в отношения не только к природе. Они не могут производить, не соединяясь известным образом для совместной деятельности и для взаимного обмена своей деятельностью. Чтобы производить, люди вступают в определённые связи и отношения, и толь к о через посредство этих общественных связей и отношений существует их отношение к природе, имеет место и производство.
В зависимости от того или иного характера средств производства изменяются, конечно, и общественные отношения, в которые производители вступают друг к другу, изменяются условия, при которых они обмениваются своей деятельностью и участвуют в совокупном производстве. С изобретением нового орудия войны, огнестрельного оружия, необходимо должна была измениться вся внутренняя организация армии, должны были измениться те отношения, на основании которых отдельные личности сплачиваются в армию и могут действовать как армия, равно как и взаимные отношения различных армий.
Следовательно, общественные отношения, при которых люди занимаются производством, общественные отношения производства, изменяются, преобразуются с изменением развитием материальны х средств производства, производительных сил. Отношения производства, в своей совокупности, образуют то, что называют общественными отношениями, обществом, образуют общество, находящееся на определённой ступени исторического развития, — общество с своеобразным отличительным характером».
Характерно, что Маркс приводит иллюстрацию именно из области военного дела, чтобы показать, зависимость между организацией общества и степенью развития производительных сил.
Итак, воздействие человека на природу происходит через общество, предполагает определённую форму общественных отношений. Каждое общество является продуктом истории. На известной ступени исторического разлития человеческие общества, вначале бывшие однородными, распадаются на классы, господствующие и подчинённые, эксплоатирующие и эксплоатируемые. Вся человеческая история, с известного момента, есть борьба классов. Великая французская революция выявила эту основную пружину человеческой истории в таких ярких драматических формах, что после неё и буржуазные экономисты, и историки должны были признать и наличие классов, и их борьбу между собой.
Но только марксизм впервые объяснил, что существование классов связано с определёнными историческими отношениями производства, что капитализм порождает с одинаковой необходимостью буржуазию и пролетариат, что борьба между этими классами неизбежно приводит к диктатуре пролетариата, побеждающего сопротивление эксплоататоров, что эта диктатура пролетариата представляет необходимый переходный момент в процессе превращения капиталистического строя в коммунистический, что, овладев государственной властью, пролетариат использует её только для превращения классового общества в бесклассовое.
Итак, резюмирую: можно быть материалистом, не будучи марксистом, но нельзя быть марксистом, не будучи материалистом. Марксизм есть только самая последовательная форма материализма, изгоняющая философский идеализм из всех углов к закоулков действительности. И природу, и историю он рассматривает как процесс непрерывного изменения и в своём анализе старается вскрыть происходящую и в той, и в другой борьбу — войну элементов, сил, классов. Именно то и отличает диалектический материализм Маркса и Энгельса, что он одинаково распространяется и на природу, и на историю человеческого общества.
Марксизм по самому существу своему — учение теоретическое и практическое: он не ограничивается тем, что хочет попять мир, он старается изменить этот мир при помощи сил, развиваемых этим миром. В отличие от мирных теоретиков развития, от учёных постепеновцев, он доказал, что революции представляют необходимый момент развития человеческого общества. Он поэтому и в теории, и на практике глубоко и безоговорочно революционен.
II
Мы имеем теперь, товарищи, все основные элементы для ответа на занимающий нас вопрос. Военное дело, военное искусство, это — совокупность тех навыков, умений, знаний, которые необходимы при ведении войны. Вы прекрасно знаете, что военная история, что история войны представляет собой один из важнейших разделов в истории развития человеческого общества, в истории развития классовой борьбы внутри общества и конкурентной борьбы между господствующими классами разных наций. Точно так же, как война во внешней политике есть продолжение этой политики другими средствами, так и гражданская война в области внутренней политики есть продолжение классовой борьбы другими средствами. Войны, внешние или гражданские, это — явления социальные, происходящие только в определённой общественной среде; формы и цели их можно объяснить только путём изучения той общественной и исторической среды, в которых они происходили и происходят, путём исследования тех определённых условий времени и места, которые накладывают на них свою печать. Нужно ли прибавлять, что наиболее надёжным руководителем может служить при этом только марксизм?
Война ведётся государством, при помощи всей государственной машины, всего государственного аппарата. Государственная власть, это — орудие, при помощи которого господствующий класс держит в подчинении эксплоатируемые классы. Но государство не есть только орудие угнетения и подавления. Характерная черта той гигантской, простой и сложной кооперации, которую представляет собою данное общество, данное государство на данной территории, состоит в том, что эта кооперация порождает огромное количество силы, энергии, которое никогда не является простой суммой отдельных индивидуальных энергий, точно так же, как, говоря словами Маркса, «сила натиска кавалерийского эскадрона или сила сопротивления пехотного батальона существенно отлична от суммы индивидуальных сил натиска и сопротивления, которые могли бы оказать отдельно взятые кавалеристы и пехотинцы». Всю эту огромную общественную энергию, всю эту сумму народных масс, — живую и материальную, — создаваемую общественной кооперацией, но которую в первую очередь поглощает государство. — всю эту силу господствующий класс, т.е. класс, в руках которого находится государственная власть, использует в своих целях, чтобы преобразовать все общество, чтобы создать новое общество, «по своему образу и подобию».
Господствующий класс, который умеет только подавлять и сокрушать, обречён на более или менее скорое исчезновение. Старое прусское юнкерство умело использовать в своих интересах не только силы трудящихся масс, но и энергию прусского бюргерства. Английская буржуазия и до сих пор располагает не только собственными силами, но и силами таких огромных масс, как английское мещанство и рабочая аристократия в самой Англии и многомиллионные крестьянские массы, в колониях. Вся военная организация, организация обороны страны, определяется структурой государства, её цели и задачи диктуются целями и задачами класса, организацией господства которого является это государство.
Нечего говорить, что одной из важнейших задач и нашего советского государства является использование всех огромных сил и энергии, которые порождает, как результат общественной кооперации, наша страна. Конечно, советское государство, т.е. организованный в качестве господствующего класса пролетариат имеет огромное преимущество в том отношении, что оно может применять по отношению к трудящимся массам минимум принуждения, что оно может опираться на крепкий союз с многомиллионным крестьянством. Отражением этих специфических особенностей советского государства является и организация рабоче-крестьянской армии как одной из важнейших частей этого государства.
Стоит ли опять подчёркивать, что марксизм является наиболее надёжным руководителем во всех этих вопросах?
В последнее время, в связи со спорами о преимуществах той или иной стратегии, в военно-научных аудиториях сделана была попытка противопоставить бурно¬стремительному и наступательному бланкизму более «уравновешенный» и оборонительный марксизм. Такое противопоставление основано на недоразумении.
Марксизм никогда не отрицал громадной роли, которую играет в истории политика, сила, война. Он только исследует условия, которыми вызываются различные формы этой политики, и приходит к заключению, что основные причины изменения этих форм лежат в различных формах экономики, в различной классовой структуре данного общества. С точки зрения марксизма политика, сила, война есть не только результат экономики, но и могущественнейшее орудие воздействия на экономику. «Сила, — говорит Маркс, — всегда служит повивальной бабкой старому обществу, которое бывает беременно новым. Сама сила есть экономический деятель».
Не тем отличается марксизм от бланкизма, что он отрицает значение силы, насилия, а тем, что в организации этой силы, в организации восстания и революции, он опирается на определённый класс и, руководя процессом революционной организации этого класса, всесторонне анализирует социально-экономические условия, создающие и обеспечивающие диктатуру рабочего масса в переходную эпоху от капитализма к коммунизму. Маркс и Энгельс никогда не были пацифистами ни в области внутренней политики, ни в области внешней политики.
«Только при таком порядке вещей, — писал Маркс, — когда не будет больше классов и классового антагонизма, социальные эволюции перестанут быть политическими революциями. До тех же пор, накануне каждого полного переустройства общества, последним словом социальной науки будет: война или смерть, кровавая борьба или уничтожение. Такова неотразимая постановка вопроса».
И так же беспощадно, как он бичевал пацифистские иллюзии «мирных» социалистов, Маркс критиковал пацифистские иллюзии буржуазных мыслителей, мечтавших об устранении войны, как средства конкуренткой борьбы различных наций.
«Было бы большой ошибкой, — пишет Маркс, — предполагать, что «евангелие мира» манчестерской школы имеет сколько-нибудь философское значение. Оно целиком сводится к тому, что феодальный метод ведения войны должен быть заменён торгово-промышленным, что место пушек должен занять капитал».
Политика, это — только концентрированная экономика. А война есть продолжение политики, но только другими средствами. И опять-таки только марксизм даёт нам наиболее надёжное орудие при изучении и исследовании всех вопросов экономики и политики.
Мы переходим теперь к военному делу в тесном смысле этого слова. Может ли идти речь о марксизме в этой преимущественно практической области? Ведь ещё до сих пор продолжается спор, представляет ли военное дело науку или искусство.
Такая постановка вопроса встречается и в писаниях марксистов. Но она все же в корне ошибочна. С таким же правом можно было бы спросить этих марксистов: что такое революционное дело — искусство или наука? Можно ли говорить о марксизме в революционном деле?
Во всяком деле, во всякой области человеческой деятельности, необходимо применять научный метод. Поскольку мы не хотим быть беспомощными жертвами голого эмпиризма, поскольку мы не хотим подчиняться «пошлому опыту», —так было, так будет, — мы должны всю нашу практику пропитать теорией, мы должны во всякое общественное дело вносить науку. Здесь, за столом президиума, сидят мои приятели разной степени теоретичности, но все они гордятся тем, что в отличие от других революционеров были научными социалистами, стремились внести в революционное дело максимум научности. Что это стремление не всегда кончается успехом, это — другое дело, но заранее отказываться от онаучивания данной деятельности не приходится.
Вся история науки показывает, как она завоёвывала одну сторону действительности за другой. Было время, когда науку и на выстрел не подпускали даже к об’яснению природы. После долгих лет упорных усилий и стараний, даже мученичества. наука завоевала себе право исследовать все явления природы. Наступила эпоха расцвета математики и естествознания. Все, что выходило за пределы этой области, продолжало оставаться в ведении религии или философии: поскольку же речь шла о различных отраслях человеческой деятельности, то в лучшем случае псе эти «дела» повышались в ранг ремесла или искусства. Такое разделение упрочилось настолько, что и теперь ещё среди наук имеются «настоящие» и «не-настоящие», точные и неточные. Учёные представители физико-математических наук с аристократическим презрением смотрят на представителей всех остальных «наук» — общественных и даже медицинских. Но эти учёные забывают, что их отрасли знания не с самого рождения были науками, что потребовалось не мало времени и борьбы, пока накопившиеся в их ведении навыки, умение, знания были онаучены, возведены в ранг науки. Нет никаких прочных, неизменных разделов между обыденным мышлением, знанием, наукой. Только метод отличает науку от не-науки. Предметом её является вся действительность во всех ее многообразных проявлениях. Для неё нет возвышенных и низменных предметов. Для неё нет и не может быть также никаких запретов. Чем сложнее предмет её исследования, чем больше количество и разнообразие факторов и сил, результатом которых он является, тем труднее онаучивать эмпирическое знание этого предмета. Но было бы смешно заранее отказываться от такой задачи. Во всякую отрасль человеческой деятельности надо стараться внести максимум научности, из всякой совокупности навыков и знаний, из всякого искусства надо сделать науку. Тов. Буденный смотрит на меня скептически, но это относится даже к такой области, как кавалерия.
Надо только отказаться от такого способа рассматривать вещи и явления, который знает только: или — или, да — да, пет — нет. Маркс и Энгельс называли этот метод метафизическим в противоположность диалектическому.
В нашей военной литературе вообще замечается пристрастие к метафизическому методу. Что лучше: хороший паёк или плохая военная доктрина? Армия баранов, предводительствуемая львом, или армия львов, предводительствуемая бараном? Вы, конечно, скажете: хороший паек и хорошая доктрина, армия львов и штаб из львов. Одно другого не исключает.
«Что такое военное дело? Искусство или наука?» — спрашивает метафизик. «И искусство, и наука,—отвечает диалектик. — Искусство, становящееся наукой, по мере того как мы при посредстве научного метода превращаем сумму военных навыков и знаний в военную науку».
Марксизм вносит научный метод во всякое общественное дело, во всякий общественный процесс, во всякое политическое и экономическое действие. И только марксизм может и должен пропитать научным духом такое по преимуществу политическое и экономическое действие, как военное дело. Вопрос о том. в какой степени наука вообще и марксизм в частности может овладеть той или другой отраслью военного дела, зависит от условий времени и места, от специфических особенностей данной отрасли. Одно дело вопрос об артиллерии, как особой отрасли военного дела, имеющей своё особое место в общей организации всей армии, вопрос о преимуществах полевой, крепостной, береговой артиллерии, другое дело — вопрос о преимуществах той или иной пушки, гаубицы или мортиры, вопрос о меткости и скорострельности тоге или иного артиллерийского орудия. Второй вопрос — вопрос технический, при решении которого тоже одним здравым смыслом и опытом не обойдёшься. И тут необходима помощь науки, математики и естествознания. Марксизм, как метод общественных наук, тут мало поможет, по без него не обойдёшься при решении первого вопроса.
Маркс, в одном из своих писем к Энгельсу, определяет военное дело, — сентиментальным людям это определение может показаться циническим, — как человекоубойный промысел, отрасль промышленности, которая занимается истреблением людей. «Где, — пишет он, — подтверждается ещё более блестящим образом наша теория, что организация труда определяется средствами производства, как не в человекоубойной промышленности?»
Конечно, это звучит не особенно хорошо. Но не нужно закрывать глаза на жестовую действительность. Война, это — взаимоистребление людей, военное дело, — будем ли мы называть его искусством или наукой, это — совокупность методов и способов уничтожения «живой силы» противника. Совершенство этих методов и способов определяется степенью развития отношений производства, орудий труда и орудий истребления.
Никто не спорит, что историю военного дела нельзя изучать как совершенно автономную область явлений. Историк военного дела должен быть основательно знаком и с экономикой, и с политикой, и с идеологией данного народа и его господствующих классов. Нужно ли прибавлять, что лучшим руководителем и в этой области является марксизм? Ведь лучшие опыты истории военного дела, которые нам известны, тем лучше, чем больше авторы их приближаются к марксизму.
Против этого не будут спорить и те марксисты, которые отрицают возможность применения марксизма в военном деле. Но почему же марксизм необходим при изучении истории, при изучении прошлых судеб военного дела и неприменим при изучении современного военного дела?
Если прежде ещё можно было подвергать сомнению тесную связь военного дела с экономикой и политикой, то после войны 1914—1918 гг. было бы смешно говорить об «автономии» военного дела, о «вечных законах» чистого военного искусства.
Преимущественное влияние экономических и социальных факторов в области военного дела нагляднее всего доказывается глубоким изменением, которое, в связи с развитием экономики и техники, произошло в соотношениях между различными частями военного дела и в особенности в соотношениях между стратегией и тактикой, двумя важнейшими частями учения о ведении войны.
Даже гражданские люди знают, что тактика, это — совокупность правил, которые необходимо знать, чтобы навязать противнику сражение, бой, при наиболее неблагоприятных для него условиях и уничтожить его «живую силу». Из отдельных сражений складываются военные операции. До известной степени тактика остаётся наиболее «чистым» военным искусством. Там, где известные формы общественных отношений остаются видимо неизменными, где данная общественная организация воспроизводится десятки и сотни лет на одной и той же основе, там на¬ ряду с другими «вечными истинами» создаются и «вечные принципы» военного искусства. Оставалась без изменения общественная структура, оставались без изменения и структура боевой армии и те или иные приёмы тактики. Великая француз¬ ская революция, разрушившая основы старого феодального общества, расшатала и основы традиционного военного искусства. Она, как известно, произвела коренное изменение и в области тактики. Оказалось, что и тактика определяется не только степенью развития техники, но и классовым составом армии. Изменились не только средства уничтожения противника, изменяются также и пространственные условия боя. Где полководцу, великому тактику, достаточно было простого глазомера, там теперь не хватает подзорной трубы. Основная тактическая единица вырастает до размера старых армий.
Стратегия — штука более высокого калибра. Это — умение комбинировать и проводить ряд военных операций, предполагающее целый план подготовки и ведения войны. Стратегия имеет дело с рядом факторов, которые тактика принимает как нечто данное, хотя они изменяются в зависимости от целого ряда условий — политических и экономических. Тактика знает только фронт, стратегия должна учитывать и состояние тыла своей страны, и состояние тыла своих противников. Полководец, который заботится только об увеличении тактических ресурсов армии, рискует преждевременно истощить экономические ресурсы своей страны. Тактическая удача часто является стратегическим поражением, и наоборот. Мировая война показала, что войсковая единица, которая когда-то являлась основной единицей и самостоятельно выполняла стратегические задачи, превращается в чисто тактическую единицу, все действия которой определяются диктуемой извне стратегической задачей. Во всех этих отношениях взаимозависимость между стратегией и тактикой, демаркационная линия между одной и другой, подлежит и будет подлежать ещё не малым изменениям.
Вопросы стратегии настолько тесно связаны с вопросами экономики и поли¬ тики, судьбы армии настолько связаны с судьбами всего гражданского населения, что грань между фронтом и тылом, которая значительно стёрлась во время империалистической войны, грозит совершенно исчезнуть при новых успехах техники в области авиации и химической обороны.
Верховное командование, которое фактически превращается в коллегиальное — генеральный штаб, — не может уже довольствоваться «чистой» стратегией старого типа. Возникает потребность в какой-то новой, «высшей» стратегии. Тов. Тухачевский сделал интересное предложение. Он прекрасно понимает, что современная организация военного дела и руководство военными действиями требуют больших познаний в самых разнообразных областях, что стратегии принадлежит гегемония над тактикой, что знание стратегии должно быть связано с не менее глубоким знанием экономики войны. Чтобы подчеркнуть этот новый характер стратегии, осложнение её новыми моментами и задачами, тов. Тухачевский для этого «высшего учения о войне» выбирает термин «полемостратегия».
Я лично считаю этот термин не совсем удачным. В докладе, сделанном в Военной академии, мною было указано, что гораздо лучше можно было бы подчеркнуть совершенно изменившийся характер всей стратегии словом «экономостратегия». Но и этот термин слишком неуклюж. Можно остаться при старом, если только более точно определить усложнившиеся задачи новой стратегии. Не менее сильно изменились характер и задачи ряда других наук, при чем не изменилось их название.
Я не буду подробно доказывать, что все вопросы организации, комплектования, снабжения армии и флота требуют для своего разрешения глубокого знания истории военного дела, экономики и политики, т.-е. опять-таки уменья пользоваться методом марксизма.
Повторяю, только в таких чисто технических частях военного дела, как учение об оружии и фортификации, марксизм, — поскольку он является методом исследования общественных явлений, — неприменим. Тут требуются другие научные методы, тут могут и должны помочь техника, математика и естествознание.
Было бы только наивностью думать, что если марксизм так же необходим при изучении военного дела, как при изучении всякого общественного явления, что если марксизм является по преимуществу теорией классовой борьбы пролетариата, то можно построить особенную, пролетарскую военную доктрину в противоположность буржуазной. Это такая же утопия, как создание пролетарской культуры вообще.
Я очень жалею, что не могу теперь привести некоторые заявления, показывающие, что вследствие той оскомины, которую плохие политруки и комиссары набили хорошим командирам, делаются теоретические выводы, которые находятся в прямом противоречии с основами марксизма, которые свидетельствуют, что данные товарищи, желая быть марксистами, являются идеалистами чистейшей воды, забывающими не только внутренние, но и международные политические условия.
В чём состоит значение знаменитого тезиса Клаузевица, на который так часто ссылаются? В доказательстве, что, вопреки мнению некоторых — иногда даже гениальных — полководцев, военное дело, война, не есть нечто совершенно самостоятельное, оторванное от общей политики, что, наоборот, она есть по самому существу своему политическое действие, продолжение политики другими средствами. Несмотря на это, всё ещё существует тенденция, — и в нашей собственной среде, — отрывать военное дело от общей политики, тенденция подчёркивать какую-то особую автономию боевых действий, противопоставлять «военную стихию» гражданской политике. Количество и тут переходит в качество, иногда очень скверное, как это показал опыт такого энтузиаста «военной стихии», как Людендорф. Средство должно быть подчинено цели, «военная стихия» должна всегда управляться политическим разумом, стратегия — выполнять задания диктатуры пролетариата.
Война — печальная необходимость, но при известных условиях она неизбежна. Она может быть навязана даже пролетарскому государству, несмотря па то, что его политика не только по видимости, но и по существу строго оборонительна.. Вся наша стратегия должна быть построена на этом основном начале — обеспечении обороны пролетарского государства. Если война, то война оборонительная— оборонительная в интересах пролетариата, оборонительная в интересах советского государства.
Мы находимся на съезде военно-научных обществ, на котором участвуют и представители гражданских организаций. И тем важнее подчеркнуть, что смычка между красноармейцами, с одной стороны, рабочими и крестьянами — с другой, смычка между фронтом и тылом будет тем прочнее и теснее, чем лучше мы все усвоим себе мысль, что оборонительная политика пролетарского государства не есть «так себе»; нет, это не маневр, это не маскировка, это — сущность всей нашей военной организации.
Но только метафизик может думать, что оборонительная война исключает наступательные операции. Такую метафизику осмеял в одном из своих писем Энгельс: «На меня напали на улице, я вывернулся. Это допускается, это — оборона. Но если я, в целях самообороны, свалил своего противника, то это нехорошо, это, видите, уже наступление». В другом месте Энгельс говорит — цитирую на память, — что пассивная оборона — глупейшая вещь.
Я хорошо знаю, что среди вас есть горячие люди, которые но сне и наяву только о том и мечтают, как в один прекрасный день они завоют и сокрушат весь буржуазный мир. Из всех возможных стратегий они признают только одну — стратегию сокрушения. Их лозунг: глазомер, быстрота, натиск. Лозунг, конечно, хороший. Бывает однако, что быстрота развивается довольно большая, но натиск к концу пробега получается минимальный.
Опыт истории революционных войн от 1791 г. ещё до сих пор не изучен, как следует, с точки зрения марксизма. Только превращение оборонительной войны в завоевательную, замена идейной пропаганды пропагандой при помощи оружия создали благоприятные условия для термидорианства, а затем бонапартизма.
На все попытки втянуть нас в войну у нас есть один ответ. Мы ни на кого не нападаем. Мы этого не стыдимся и будем в меру всех наших сил п возможностей избегать войны. Нет ничего более гнусного, чем старая дворянско-буржуазная теория так называемого престижа. Ни на какое «оскорбление» нашего международного престижа нас не поймаешь. Пусть себе ругаются. Никто не заставит нас выбрать поле сражения за двадцать тысяч вёрст, несмотря на все совершенства кавалерии тов. Буденного.
Повторяю. Мы продолжаем оставаться в капиталистическом окружении, мы укрепляем наше государство и со всей энергией стараемся доказать нашим примером пролетариату по ту сторону границы, что можно обойтись без буржуазии в деле развития производительных сил общества. Только такая политика ускоряет взрыв социальной революции на Западе.
Не надо тешить себя иллюзиями о внесении революции извне. Самая выгодная комбинация для нас, это — внутренняя, гражданская война по ту сторону.
А это означает революцию изнутри. Но и в этом случае не всегда диктуется «движение на выстрелы». Когда у наших друзей пожар в доме или когда на них напали бандиты, они встречают с радостью помощь, но если избавитель, даже при достаточной жилплощади, располагается в этом доме на постой, он рискует вызвать очень скоро не совсем благожелательные чувства. Товарищи, надеюсь, меня поняли.
Конечно, у нас имеется огромное стратегическое преимущество, и именно на него опираются те товарищи, которые утверждают, что наше наступление само убудет создавать себе новые силы. Мы имеем резервы позади тыла противника. Это действительно большое преимущество, позволяющее разлагать живую силу противника. Но эти резервы тем сильнее, чем меньше они нуждаются в нашей непосредственной боевой помощи.
В заключение несколько слов по поводу вопроса о военном воспитании и политпропаганде. И в этом случае мы имеем дело с той же метафизической постановкой вопроса: или — или. Мы завоевали власть, в наших руках весь государственный аппарат, школа, армия. Было бы смешно, если бы мы отказались от использования всего этого аппарата, чтобы воздействовать на воспитание и перевоспитание народных масс в духе наших воззрений. Тут мы должны учиться у буржуазии. Пролетариат и его партия должны использовать армию, как, огромный аппарат для коммунистического воспитания трудящихся масс.
Что лучше: муштровка или политпропаганда? Муштровка и коммунистическое воспитание. Муштровка хороша тем, что сообщает красноармейцу все необходимые ему боевые навыки, приучает его тратить минимум энергии при выполнении военно-технических задач. Каждый красноармеец должен знать свой боевой маневр, но он должен также хорошо знать и свой классовый маневр.
В первую очередь, во вторую очередь и в третью очередь коммунистическое воспитание хорошего красноармейского бойца, который прекрасно знает, что должен быть готов оборонять своё социалистическое отечество, используя при определённых условиях времени и места все преимущества наступления, но в то же время знающий и умеющий растолковать своему товарищу, беспартийному рабочему или крестьянину, что война хуже всякой холеры, что она — безобразие, порождённое и питаемое капитализмом, буржуазией, частной собственностью. Но когда война становится неизбежной, когда дело идёт о защите против капиталистов, против буржуазии, против помещиков, тогда остаётся один выход — как в войне, так и в революции. Война пролетарского государства, это — продолжение революции другими средствами. И в том, и в другом случае самым надёжным руководителем является марксизм. Всякий красноармеец должен помнить слова поэта:
Сохраняй свою осанку,
Над собой держи контроль!
Осанку красноармейскую, контроль коммунистический!
Летописи марксизма, Nr. 1 / 1926 г.
https://archive.org/details/annals_of_marxism/Annals%20of%20Marxism%201926%20%2301/mode/2up