Розвита Шольц
Страх граждан перед цыганами. Антицыганизм и излишнесть
В современных левых кругах сейчас в моде марксизм, ориентированный на классовую борьбу и традиции. Они обманывают «обычного человека», готового работать, и выдумывают рабочий класс, которого уже давно не существует. В этой затруднительной ситуации они позиционируют себя как представители «99%». И всё это в то время, когда искусственный интеллект вот-вот поглотит всё больше и больше рабочих мест. Однако «непроизводительные» вызывают у этих левых подозрение. При этом одна группа особенно бросается в глаза тому самому «обычному гражданину», которого они так популистски балуют: синти и рома — крупнейшее национальное меньшинство в Европе.
С начала девяностых годов в ФРГ наблюдаются нападения на цыган и усиление антицыганской пропаганды со стороны СМИ. В 1992-м году в Ростоке-Лихтенхагене произошли погромы, ненависть в которых сначала была направлена против цыган, ищущих убежища. С тех пор в СМИ постоянно появляются сообщения о преступности, попрошайничестве и проблемах гигиены, а в последние годы всё чаще – об организованном мошенничестве с социальными пособиями и тому подобных явлениях. Сегодня, правда, предпочитают говорить о «румынах и болгарах», поскольку термин «цыгане» считается политически некорректным. Однако это никому не мешает под этой новой этикеткой черпать из запаса распространённых антицыганских стереотипов. При этом структурные проблемы, связанные с бедностью и нехваткой жилья, остаются за кадром. Правый поворот, наблюдаемый с прошлого десятилетия, ещё более усугубил эту ситуацию. Однако антицыганская дискриминация и преследование имеют давнюю традицию.
Эпоха модерна и антицыганизм
Синти и рома появились в Центральной Европе в начале 15-го века. В конце 15-го века их впервые объявили вне закона, и с тех пор это повторялось снова и снова. В эпоху раннего Нового времени произошли серьёзные изменения. Феодализм вступил в период кризиса, постепенно формировались национальные государства, и на сцену вышла протестантская трудовая этика. С этого момента кочевые народы стали считаться трудноконтролируемыми и экономически непродуктивными. Поэтому их угнетали и преследовали, и отнюдь не только в Германии.
До эпохи Просвещения образ «цыгана» перекликался с образом нищего, бродяги и вообще «непристойного» кочевого народа. В 18-м столетии этот стереотип подвергся явной «расовой классификации». Как известно, в эпоху Просвещения возобладало мнение, что только «белая раса» способна к цивилизации. «Цыгане» теперь объявлялись «примитивной расой». В результате социальная и расовая дискриминация в значительной степени переплелись в стереотипе о цыганах, который также включал романтические элементы. «Цыгане» в некотором роде олицетворяли необузданную свободу. Эта романтическая составляющая подпитывалась не в последнюю очередь музыкой и танцами (ключевое слово «Кармен»). Что касается гендерной коннотации антициганизма, то «цыганка» конструировалась как противоположность целомудренной домохозяйке, жене и матери, которая в сфере воспроизводства рассматривалась как дополнение к идеалу дисциплинированного наёмного работника. «Цыганку» представляли себе в первую очередь как сексуально соблазнительную и колдовскую.
Антициганистские мероприятия в Германии
В 19-м веке «цыгане» считались «лицами с ограниченными правами». Уже в середине 19-го века начали систематически вести досье на «цыган». С начала 20-го века предполагалось зарегистрировать по возможности всех синти и рома, при этом делались фотографии и снимались отпечатки пальцев. В эпоху национал-социализма на фоне расистских представлений считалось, что «цыгане» больше не являются «чистокровными». В частности, «цыганские метисы», появившиеся в результате смешанных браков цыган с «расово ущербными» немцами, в большинстве своём были асоциальными. Синти и рома подвергались принудительной стерилизации и объявлялись «социально слабоумными». Нюрнбергские расовые законы, первоначально касавшиеся только евреев, были распространены и на них. В 1935-м году начали интернировать синти и рома в так называемых «цыганских лагерях».
В 1938-м году Гиммлер отдал приказ о «окончательном решении цыганского вопроса… исходя из сущности расы». В декабре 1941-го года было постановлено, что «цыгане» должны приравниваться к евреям в плане обращения с ними. Решения о способе их уничтожения оставлялись на усмотрение командующих полицией безопасности и службой безопасности, в результате чего многие синти и рома были немедленно расстреляны. В июле 1944-го года состоялась последняя казнь с применением газа в Освенциме, куда с начала 1943-го года депортировали синти и рома из многих стран.
В послевоенный период синти и рома часто размещали в обветшалых временных жилищах или поселяли на окраинах городов. Так называемые «эксперты по цыганам» были приняты на работу в государственные учреждения; кроме того, продолжалась работа с архивами нацистского периода — специальная регистрация синти и рома продолжалась. В различных городах существовали стратегические документы, призванные любой ценой предотвратить пребывание «цыган» (теперь называемых «кочевниками»).
Экспертами по заявлениям о выплате компенсаций синти и рома были бывшие сотрудники Имперского ведомства здравоохранения. В 1980-х годах были приняты новые директивы и выплачены небольшие компенсации. В то же время некоторым синти и рома не было восстановлено немецкое гражданство. Условием для получения этих компенсаций стали протестные акции самих синти и рома, которые также привели к тому, что в настоящее время они признаны в Германии в качестве этнического меньшинства.
Антисемитизм, антицыганизм и прочие расизмы
В современности «цыгане» символизируют свободу от обязательств и отказ от работы. Но в чем же разница с антисемитизмом, который тоже символизирует нечто подобное? В капитализме евреев ассоциируют прежде всего с властью, господством и разрушительной цивилизацией; «цыгане» же, напротив, считаются низшими и привязанными к природе, поскольку напоминают о возможной жизни за пределами проклятого общества труда. Хольгер Шац и Андреа Вельдике пишут по этому поводу: «Общим, однако, является тот механизм, который посредством отчуждения и физического преследования „неидентичных“ позволяет, с одной стороны, получить мнимое психологическое облегчение, а с другой — проецировать на внешний мир вытесненные желания. То, чего не можешь иметь ты сам, не должен иметь и никто другой. „Мысль о счастье“ должна быть изничтожена».
При этом следует подчеркнуть, что, в отличие от антисемитизма, антициганизм представляет собой «романтический расизм» (Вульф Д. Хунд). Можно даже задаться вопросом, насколько «цыган» не соответствовал (подавленным) представлениям масс о счастье — по крайней мере, в эпоху фордизма — гораздо больше, чем «еврей». Многое из того, что ассоциируется со стереотипом цыгана — проникновенная народная песня, ярмарка, цирк, «приходы и уходы» — безусловно, было ближе к ощущениям счастья «простых людей» в фордистскую эпоху, чем стереотипы о евреях, которых представляли богатыми и могущественными и которые также олицетворяли чуждую, буржуазную культуру, даже если общий знаменатель можно найти в обвинении в том, что они «ленивые паразиты». Однако, в отличие от других «дикарей» (коренных американцев, жителей южных островов и т. д.), которых также отождествляют с природой, «цыган» уже давно является частью культуры и общества, в котором он живёт. По этой причине, а также потому, что он — в отличие от «чёрного» — не поддаётся порабощению, его преследуют; это связано с вечным страхом собственного скатывания в «асоциальность», о чем «цыган» также постоянно напоминает.
Homo sacer и цыгане
Теоретические размышления Джорджо Агамбена в области права могут оказаться полезными для анализа антициганизма. Его интересует соотношение правила и исключения: «Не исключение ускользает от правила, а правило, отменяя себя, уступает исключению; и правило утверждается как правило, оставаясь в связи с исключением. Особая «сила закона» проистекает из этой способности оставаться в контакте с внешним миром.» Индивид здесь деградирует до простого тела, до «голого существования», при этом именно суверен распоряжается чрезвычайным положением. Решающую роль у Агамбена играет понятие «Homo sacer», происходящее из римского права, которое дало название его книге. Homo sacer — это изгнанник, выпавший из-под действия закона (но именно поэтому включенный в него) и который может быть убит безнаказанно.
Нечто подобное проявилось в системах преследования и интернирования эпохи модерна, достигших крайней остроты в нацистском режиме. При этом Агамбен видит, что именно сегодня вновь на первый план выходит «чрезвычайное положение», проявляющееся в разложении государственных организаций, создании лагерей и «незаконных посягательствах» (таких, как, например, массовые изнасилования). В таких явлениях, которые, по мнению Агамбена, являются первоначальным условием для права, он видит зловещее предзнаменование для всего мира. Таким образом, в кризисных процессах упадка потенциально все являются homines sacri.
Роберт Курц обращается к размышлениям Агамбена о соотношении правовой формы и исключения и связывает их с рассуждениями о «конституции политики и экономики, абстрактного труда и государственной машины» в эпоху модерна. Пространство «исключающего заключения, сведения к голой жизни» в раннем модерне ещё носило название «дома»: «Приют для бедных, рабочий дом, исправительное учреждение, сумасшедший дом, дом рабов — эти «дома ужаса», в которых на примере всего общества происходило приучение к чуждому абстрактному труду, процесс, обострившийся в лагерях позднейших диктатур модернизации и кризиса. Это первоначальное чрезвычайное положение стало современным нормальным состоянием, лежащим в основе любого правового государства.»
Сегодняшний мировой кризис третьей промышленной революции отличается от предыдущих кризисов тем, что сам суверенитет начинает «терять свою стабильность, поскольку распадается и само пространство изолирующего исключения… Суверенитет, насколько он ещё существует, рефлекторно реагирует на это своими привычными кризисными мерами, хотя они и не приносят результата». Принудительный труд, низкая заработная плата, лагеря, управление людьми и т. д. теперь вновь активируются для «лишних» в кризисе трудового общества на новом уровне упадка. При этом общая угроза все же выражается в различиях изолирующих мер и идеологий. И сегодня «изолирующая изоляция… осуществляется… по полярной схеме расизма и антисемитизма» (Роберт Курц).
Однако в этих дискуссиях упускается из виду специфический антицыганский синдром. Наряду с евреями именно «цыгане» не только считались, как и те, представителями чуждой расы, но и на протяжении веков снова и снова объявлялись вне закона именно в том смысле, в каком это понимал Агамбен. На синта и рома в эпоху модерна фактически было наложено постоянное чрезвычайное положение, поскольку их представляли как абсолютную противоположность современному процессу дисциплинирования и «протестантской этике» в собственном обществе. Итак, хотя «цыгане» являются «Homines sacri» par excellence, как доказывает история их преследований, их, как правило, забывают даже в критических описаниях расизма; и именно в этом забвении выражается тот факт, что «цыган» представляет собой, в некотором смысле, Homo sacer среди Homo sacer. Он возникает в конструкции «асоциальности» и «чужеродности», считается «отбросом человечества» (так говорил «эксперт по цыганам» эпохи Просвещения Генрих Мориц Готлиб Грельман в 18-м веке) и, таким образом, представляет собой для «нормального» человека отпугивающий пример par excellence: он показывает ему, к чему он придёт, если не будет функционировать и подчиняться, а будет вести себя «как цыгане». Даже интегрированные синти и рома погребены под горой стереотипов в повседневной жизни, если они «признают», что принадлежат к этой группе.
Структурный антицыганизм
Немалое число рома работают в секторе низкооплачиваемого труда в нестабильных условиях и/или вынуждены полагаться на социальное обеспечение, включая перспективу «принудительного труда», что сегодня все чаще грозит и обычным людям. В контексте новой массовой миграции беженцы, нуждающиеся в «социальной помощи», уже находятся на классическом «цыганском положении». Проблема «отсутствия документов» также уже заложена в антицыганской политике.
Здесь общие и специфически антицыганские меры по преодолению кризиса переплетаются с антицыганской массовой идеологией. Чем больше средний класс подвергается риску социального падения, тем сильнее он узнает себя в прототипе «лишнего» и «изгоя» в европейских обществах — в «цыганах». Так же как можно говорить о структурном антисемитизме, который проявляется не в последнюю очередь в нападках на финансовые рынки и в представлении о мировом заговоре, даже если о евреях пока и речи не идёт, так и можно говорить о структурном антицыганизме, когда в страхе перед собственным падением, деклассификации, скатывании в асоциальность и преступность, имплицитно действует антицыганский стереотип, даже если о «цыганах» ещё и речи не идёт. Колебание между социальной дискриминацией и расистской изоляцией делает стереотип о цыганах особенно подходящим для этого.
Однако структурный антициганизм, в отличие от структурного антисемитизма, распознать сложнее, поскольку эта тема практически не поднимается или рассматривается лишь вскользь. Ведь современному субъекту пришлось бы увидеть в этом зеркале себя, охваченного страхом перед «homo sacer». Поэтому он с самого начала отводит взгляд. С другой стороны, как показывают опросы, он всегда знает, что «цыгане» — это «хуже всех».
Современный антицыганизм является при этом также реакцией на масштабные кризисы капитализма. К угрозе упадка среднего класса теперь добавляются галопирующая инфляция, жилищный кризис и так далее. С этим связано распространение расистских идеологий как «сверху», так и «снизу», то есть «союз толпы и элиты» (Ханна Арендт).
Современные регрессивные левые мейнстрима, традиционно уделяющие основное внимание добропорядочным и честным наёмным работникам, косвенно выступают против так называемого «люмпен-пролетариата» как «отбросов» общества, а значит, и против «цыган», которые в расистской интерпретации стоят даже ниже «местных» представителей люмпен-пролетариата.
Перевод с немецкого:
https://konkret-magazin.de//das-nackte-leben/