Теодор В. Адорно о гибели буржуазного субъекта

Le bourgeois revenant

Абсурдным образом устаревшая форма хозяйствования стабилизировалась в фашистских режимах первой половины 20-го столетия и ужас, который необходим, для её поддержания, многократно увеличился, хотя её бессмысленность открылась взгляду. Одновременно с управленческими полномочиями ещё раз утвердились и удушливый порядок частной сферы, партикуляризм интересов, давно устаревшая форма семьи, право собственности и его отражение в характере. Но с нечистой совестью, с довольно беспомощным осознанием неправды. Всё, что некогда было в буржуазности хорошего и пристойного, независимость, упорство, предусмотрительность, осторожность, развращено до самых своих глубин. Ибо в то время как буржуазная форма существования отчаянно консервируется, экономические её предпосылки исчезли. Приватное полностью превратилось в привативное, чем оно в тайне всегда и было, а к упрямому настаиванию на собственных интересах примешивается ярость от того, что их всё-таки больше уже нельзя соблюсти, что всё могло бы быть иначе и лучше. Буржуа потеряли свою наивность а стали из-за этого злыми и упрямыми. Заботливая рука, всё ещё ухаживающая и заботящаяся о саде, как если бы он уже давно не стал «земельным участком», но в страхе отгоняющая незнакомых и незваных гостей, уже является той же рукой, которая отказывает беженцам в убежище. Как подвергающиеся объективной опасности власть придержащие и их свита полностью обечеловечелись субъективно. Так, класс приходит в себя и делает разрушительный ход мира своим собственным. Буржуа продолжают жить как грозящие бедой призраки.

Оговорка о сохранении права собственности

Чертой нашей эпохи является то, что больше никто, без всяких исключений, не может в том, более или менее, понятном смысле, как он существовал раньше в оценке определённых условий на рынке, распоряжаться своей жизнью. В принципе, все, даже самые влиятельные люди, являются объектами. Даже профессия генерала больше не предоставляет достаточной защиты. Никакие договорённости в фашистскую эру больше не могут защитить от бомбардировок штабов, а командиры, предпочитающие традиционную осторожность, вешаются Гитлером или обезглавливаются Чан Кайши. Из этого непосредственно следует, что каждый, кто пытается выжить — а сама дальнейшая жизнь обладает чем-то абсурдным, как сны, в которых мы участвуем в конце света, а после его конца вылезаем из подвала, – должен жить так, чтобы в любой момент быть в состоянии, уничтожить свою жизнь. Это возникло как блеклая правда из энтузиастического учения Заратустры о свободной смерти. Свобода сжалась в чистую негативность, и то, что во времена Югендстиля называлось «умереть в красоте», сошло к желанию сократить бесконечную унизительность бытия, как и бесконечную мучительность гибели в мире, в котором уже давно можно опасаться худшего, чем смерть. – Объективный конец человечности служит лишь другим выражением того же самого. Он означает, что индивид как индивид, который представляет человеческий род, лишился автономии, посредством которой он мог бы сделать этот род реальностью.

Из «Minima moralia». Перевод с немецкого.

Зловещее родство. Примечания к связи марксизма-ленинизма и антисемитизма

[Навевает воспоминания о резолюциях ИКТ по Сирии к взмахивающему на эмблеме ИКТ молотом пролетариату, что он должен и чего нет. И, да, агенты и засланцы мирового сио-империализма наносят повторный удар! – liberaio]

Роберт Бёш

Вопрос, существует ли нечто вроде «левого антисемитизма» или эта связь является логически невозможной, не нов и до сих пор не получит убедительного ответа.

Не случайно он раз за разом вспыхивает от факта существования государства Израиль и его политики на Ближнем Востоке, ведь это государство, чьё основание неразрывно связано с вековыми преследованиями евреев и их уничтожением при национал-социализме, представляет собой довольно противоречивое явление: с одной стороны, это — буржуазное национальное государство (к тому же ещё и в почти перманентном состоянии войны) со всеми связанными с этим осложнениями, с другой стороны, это — прибежище для людей, которые с давних пор являются предпочитаемым объектом изживания аффектов и предрассудков, и как таковое, это — единственное государство, чья моральная легитимация непосредственно ясна.

Связанный с этой ситуацией категорический императив, который навязал людям Гитлер и который заключается в том, чтобы «они так обустроили своё мышление и свои действия, чтобы Освенцим не повторился, не произошло ничего подобного» (Т. В. Адорно, «Негативная диалектика») (1), делает неизбежным новую постановку вопроса об отношениях между антикапитализмом и антисемитизмом. Разумеется, различение на «право» и «лево» нам едва поможет, ибо всё больше становится заметно, что «лаво» и «прево» сегодня можно вполне перепутать, т.к. они сблизились друг с другом почти до неузнаваемости.

Чтобы понять, почему антисионизм как левый вариант антисемитизма обладает почти что патологической фиксацией на Израиле, которая не допускает нюансов между упрямо-инфантильным вопросом, почему же это нельзя не критиковать Израиль или «евреев», и идиотским утверждением, мол, Израиль — это просто фашистское государство, в последующем тексте будет предпринята попытка в форме тезисов обосновать, что в застревании большинства левых в идеологии марксизма-ленинизма (2) структурно заложен переход в антисемитизм. Continue reading “Зловещее родство. Примечания к связи марксизма-ленинизма и антисемитизма”

Адорно: Констелляция материализма

Йоахим Брун

Бытие не определяет сознание — по крайней мере, не материалистически. Ибо материализм пишется не материей как первопричиной, которой сознание служило бы зеркалом, а загнанным в негативную тотальность капиталистических отношений человеческим родом. Материализм не является теорией социальной среды, детерминизмом; он вообще не делает производных. Он критически описывает. Он занимается, как говорил Маркс, «критикой посредством описания», т.е. объективной саморефлексией вывернутого наизнанку общества в горизонте его ультимативного кризиса как его окончательной правды. Так, материализм является не философией происхождения, а самосознанием негативной диалектики, не Великим Методом, который применяется интеллектуалами к объекту, а критикой, взрывающей овеществлённую имманентность объекта. Материализм не является, тем более в его категорической позиции как коммунизм, органом какого-либо интереса, агентом класса, комиссаром какой-либо программы: поэтому он не годится ни на роль «науки как профессии», ни на роль её последствия – «политики как профессии», т.к. он не может уложить в систему и озолотить в виде теории анти-разумное капиталистического общества. Материализм — это антагонист подобных практик рационализации, этого, как говорит Адорно, «пораженчества разума». Ибо марксизм до-критичен, одна из опций буржуазного Просвещения. Марксизм, к тому же, анти-критичен, стратегия радикально-буржуазной, якобинской интеллектуальности. Там, где материализм марксовой критики политической экономии говорит об идеологии, там интеллектуал постоянно слышит интерпретацию, мнение, манипуляцию: затем, чтобы занять позицию профессионального посредничества между так называемыми «фактическими суждениями» и так называемыми «ценностными суждениям». Continue reading “Адорно: Констелляция материализма”

Два пути ведут направо

Штефан Григат в Jungle World Nr. 19, 9-го мая 2013

HUNGARY HUNGARIAN GUARDВ одном они схожи: все европейские право-экстремистские и право-авторитарные партии поддерживают настроения, при которых убийственные движения вроде против цыган в Венгрии и против беженцев в Греции становятся чем-то нормальным в сотрясаемом кризисом Евросоюзе. Но разница есть: открыто антисемитская и расистская партия Jobbik представляет традиционный антисемитизм и расизм. Она не хочет, да и не должна стараться выйти из тени национал-социализма, либо из тени венгерского прото-фашизма авторитарно правившего вплоть до 1944-го года «разрушителя империи» Миклоша Хорти.

Пример NPD (Национал-демократической партии Германии), продвигающей в ФРГ похожую политику, однако, показывает, что в Западной Европе на национальном уровне таким образом достичь успехов нельзя. Так что, сравнительно успешные право-радикальные партии, такие как FPÖ (Свободная Партия Австрии), Front National при Марин ле Пене и бельгийская Vlaams Belang пытаются частично модернизироваться — но не в том смысле, что они просто замещают антисемитизм травлей против живущих в Европе мусульман. Continue reading “Два пути ведут направо”

Теодор В. Адорно о любви, верности и ревности

[Мда, может быть, я бегу от реальности, от непосредственного конфликта с самим собой, прячусь за сутулую спину Адорно. Просто актуально больно, и никто не знает, никто не может знать как быть. А быть как-то надо. И не тогда, когда всё устаканится, а вот уже сейчас. Может быть, это малодушная попытка вытеснения конфликта: кажется «Minima Moralia» на русском нет, вот такой вам вот заковыристый афоризм или что-то в том духе, высрал в блогосферу, может, заглянет случайно дюжина человек, скажет, ага, угу, хм, ну, заебись типа. Ну и я, глядишь, дело своё сделал, проблему прорефлектировал. А как говорил некогда любимый и ныне ненавидимый мною человек: так рефлектировать может и алюминиевая фольга…

В общем, да, воспринимайте это как личную записку в бутылке где-то на просторах океана. А кроме того, я думаю, это хорошая идея — перевести кое-что по мелочи из Адорно, нэ? – liberadio.]

Мораль и порядок времени

Теодор В. Адорно, Minima Moralia

В то время как литература занималась всеми видами эротических конфликтов, самая простая общеизвестная причина конфликта осталась без внимания по причине её элементарности. Это феномен «занятости»: когда любимый человек оказывается недоступен нам не по причине своих внутренних антагонизмов и комплексов, из-за слишком большого количества холода или слишком большого количества вытесненного тепла, но потому, что уже существуют отношения, исключающие новые. Абстрактный порядок времени играет на самом деле ту роль, которую хочется приписать иерархии чувств. Это заключается в бытии «занятым», вне свободы выбора и решения, а также в случайном, что, кажется, вполне противоречит притязаниям свободы. Даже и именно в излеченном от анархии товарного производства обществе едва ли могут быть правила, блюдущие то, в каком порядке мы сближаемся с людьми. Было бы иначе, то такое учреждение было бы равносильно невыносимому вмешательству в свободу. Посему и имеет приоритет случайного на своей стороне могущественные причины: если одному человеку предпочитают другого, то первому причиняется большое зло тем, что стирается прошлое совместной жизни, перечёркивается сам опыт. Необратимость времени являет собой объективный моральный критерий. Но он сродни мифу, как и само абстрактное время. Заключённая в нём исключительность развивает согласно своей сути в исключающую власть герметично закрытых групп, в конце концов — в грубую индустрию. Нет ничего более трогательного, чем опасения любящих, что новый человек мог бы перетянуть на себя любовь и нежность, самое ценное имущество, именно потому, что обладать им нельзя, именно из-за той новизны, возникающей как раз из-за привилегии старшего. Но от этого трогательного, вместе с которым улетучивается всё тепло и вся надёжность, неуклонно ведёт путь через нелюбовь братишки к новорожденному и презрение корпорированного студента к своему «новобранцу» (в оригинале «Fuchs») к иммиграционным законам, держащим в социал-демократической Австралии всех не-кавказцев снаружи, до самого фашистского уничтожения расового меньшинства, где и в самом деле тепло и надёжность выстреливаются в ничто. Не только, как знал ещё Ницше, всё хорошие вещи были некогда плохими: и самые нежные, предоставленные своей собственной силе тяжести, обладают тенденцией завершаться в немыслимой грубости.

Было бы праздным начинанием пытаться указать выход из подобной ситуации. Но, пожалуй, можно обозначить роковой момент, с которого начинается вся диалектика. Он лежит в исключающем характере Первого. Изначальные отношения, во всей из непосредственности, уже предполагают тот самый абстрактный порядок времени. Исторически глядя, понятие времени само возникло из порядка собственности. Но желание обладания понимает время как страх потери, невозвратимости. То, что есть, воспринимается в отношении к своему возможному небытию. Именно по-этому оно и делается собственностью и именно в такой закостенелости — чем-то функциональным, что может быть обменяно на другую адекватную собственность. Став однажды собственностью, любимый человек больше не рассматривается. Абстрактность в любви есть придаток к исключительности, которая обманчиво кажется своей противоположностью, цеплянием к вот этому именно так существующему. Это цепляние как раз и выпускает свой объект из рук тем, что делает его объектом и промахивается мимо человека, которого оно деградирует до «моего человека». Если бы люди перестали быть собственностью, их нельзя было бы обменять. Истинной симпатией была бы такая симпатия, которая обращается к другому специфически, привязывается к любимым чертам, а не к идолу личности, отражению собственности. Специфическое не исключает: в нём нет тенденции к тотальности. Но в другом смысле оно всё-таки исключительно: оно хотя и не запрещает замещение неразрывно связанного с ним опыта, но в своей чистой сущности просто не даёт ему возникнуть. Надёжность совершенно определённого в том, что оно не может повториться, и именно поэтому оно терпит иное. К собственническим отношениям между людьми, к исключительному праву приоритета, принадлежит эта мудрость: Боже, да это всего лишь люди, и который это из них, это не так уж и важно. Симпатии, которая ничего бы не знала об этой мудрости, не нужно было бы опасаться измены, ибо она была бы защищена от вероломства.

Левые под (за)лупой доктора Фрейда

Левые любят похваляться тем, что, де, их левизна суть особое состояние ума, особый стиль жизни, вполне определённое и своеобразное, особенное состояние души (да простят меня упёртые материалисты в их рядах). То, что правые – это тоже состояние души, в этом никто и не сомневался, случай для применения фрейдистской терминологии в целях описания картины заболевания как это делали Теодор Адорно и Эрих Фромм, к примеру. Большинство взрослых людей, думаю, разделяют взгляд на экстремальную “правизну” как на нечто патологическое и отвратительное. В случае, если они этого не делают, левые обвиняют их прямо таки в той же самой патологии. (А можно ли обвинять в заболевании?) Что и не безосновательно в большинстве случаев. Но эта схема левой интервенции знакома и так всем, кто занимался этим вопросом всерьёз.

Что мы предлагаем – это подвергнуть самих левых такому же обследованию. Ибо их уверенность в своей собственной нормальности, граничащая иногда с некритичностью, в сочетании с некоторыми в высшей степени странными симптомами, которые прекрасно описаны в статье Ильи Тарасова “Оппозиционный дурдом” на сайте воронежских анархистов. Автор называет раздражителями, которые заставляют раскрыться на публике революционный психоз некоторых товарищей, скопление народа, и особенно кодовые слова, такие как имена видных государственных деятелей и названия организаций, входящих в государственный аппарат подавления, ну и универсальные формулы типа “власть”, “авторитет” и “капитал”. При этом больные впадают в возбуждение, которое и толкает их на революционные подвиги, зачастую промахивающиеся мимо цели, как “освобождение” белых мышек из лабораторий. Не стоит, однако, забывать, что психиатрия вовсе не обязательно выражает стремления к некоему универсальному эталону психического здоровья, но и охотно принимает участие в охоте общества на ведьм, которые ему не приглянулись на данном историческом этапе. Тем не менее, мы уверены, что критично взглянуть на левых есть обязанность самих же левых. Мы будем пользоваться при этом терминологией психо-сексуального развития, развитой батюшкой психоанализа Зигмундом Фрейдом. В конце концов, связь между неврозом и выбором политических пристрастий, как уже было указано выше, видна как на ладони, да и выбор различных политических движений в обществе, в одном и том же классе заставляет предполагать не просто зависимость сознания от отношения к средствам производства.

Рассмотрим же некоторые формы выбора левых политических движений, которые не всегда можно объяснить рационально, более подробно. Так в целом описывает их немецкий исследователь Самуэль Штреле в еженедельнике Jungle World.

Анальные левые Continue reading “Левые под (за)лупой доктора Фрейда”

Прекратить работу!

Интервенция к 1 мая

[Лишь так, на заметку – вовсе не значит, что унылые первомайские ритуалы левых станут хоть чем-то лучше, если вместо портретов Ленина и Либкнехта, там будут таскать портреты Махно и Малатесты. – liberadio] 

Штефан Григат

В 1891-м году Оскар Уайлд писал в эссе «Душа человека при социализме»: «Сегодня пишут очень много глупостей о достоинстве физического труда. В физическом труде не обязательно есть что-то достойное… С умственной и моральной точки зрения, человеку позорно делать что-то, что не доставляет ему удовольствия, а многие формы труда как раз являются совершенно безрадостными занятиями». Если бы левые в прошедшие 100 лет больше ориентировались на это произведение Оскара Уайлда, а не воспроизводили трудовой фетишизм своих, зачастую морализатрствующих, теоретиков, они бы знали, что труд не наполняет человека, но опустошает. Они бы не жаловались, что в обществе заканчивается работа, но сделали бы скандал из того, что в настоящем обществе эта весьма радостная тенденция не ведёт к освобождению.

Что это за мир, в котором технический прогресс систематически вызывает новую нищету? И что это за люди, которые пред лицом этого мира не выступают со всей страстью за то совершенно иное, которое могло бы позволить индивидам вообще воссоздать себя как коллективное существо — в роскоши и наслаждении, духовном и телесном рвении, в искусстве и интеллектуальной саморефлексии? Речь шла бы о том, чтобы присвоить себе мир в какой угодно противоречивой гармонии с другими людьми и с наиболее возможной удобностью. Это означало бы среди прочего: трансформацию частной собственности на средства производства в общественное владение в целях достижения свободы. Не из ненависти к богатым или, тем более, к богатству, но из-за ограничения человеческого развития, которое такие формы собственности неизбежно с собой несут и накладывают (это ограничение) даже на владеющих. Речь шла бы об освобождённом от эксплуатации и власти обществе, не для создания репрессивных коллективов или даже возвращения к какому-либо предположительно «естественному», пре-цивилизацтонному образу жизни, а для освобождения индивидов из тех общественных оков, которые являются совершенно анахроничными пред лицом общественного богатства.

Но вместо того, чтобы бороться за условия возможности индивидуальной свободы и общественной автономии, за продуктивную растрату времени, которое было бы противоположностью долгосрочно источающего лишь скуку ничегонеделания — в пытке труда они ищут наполнения, и возможно, ещё и находят его. Римский Папа провозглашает, что труд помогает «быть ближе к Богу и другим людям». У Национал-демократической партии (Германии) «Труд» стоит на первом месте перед «Семьёй» и «Родиной», Свободная партия Австрии требовала «Hackeln statt packeln» (с австрийского диалекта: усердно трудиться вместо тайных договоров), а левацкие группы грозят своим противникам в своих изрядно поистрепавшихся кричалках, что отправят их «на производство». Там, где профсоюзы хотя бы отчасти оказываются разумными — как минимум внутри фальшивого целого — и подобно швейцарскому Представительству трудящихся инициирует референдум о сокращении рабочего времени, в лицо им бьёт концентрированная трудовая ярость большинства населения: 66,5% граждан несколько недель назад проголосовали в референдуме против продления законного отпуска с четырёх до шести недель. Continue reading “Прекратить работу!”

All you can eat

(и ещё одна старая, но актуальная тележка)

Ян Гербер, немецкий левый еженедельник Jungle World

Веганские защитники прав животных представляют собой желение объявить природу в образе животного как контр-проект к испорченной и декадентской цивилизации. Вместо людей они хотят освобождать живтоных.

Несомненно: отношения между человеком и природой устроены как угодно, но не разумно. Ответсвенны за это, однако, ни аппетит противных мясоедов, ни мороженщик на углу улицы, ни дива в мехах. Соответсвенно, отношения не улучшатся и тогда, когда леворадикальные коммунальные квартиры держат свои холодильники свободными от колбасы, учителя начальной школы собирают подписи за вегатерианское школьное питание или Памела Андерсон снова фотографируется под лозунгом «Лучше голышом, чем в мехах». Так же как и тоска по жизни в лесах, которая, вероятно, скрывается за деятельностью некоторых групп защитников животных, сегодняшние тоношения между человеком и природой являются результатом диалектики процесса цивилизации. Веганские друзья животных могли бы это знать, если бы не цитировали постоянно из трудов Адорно и Хоркхаймера три стандартных места, а прочитали бы соответсвующие книги. Нельзя понять Критическую Теорию, если из неё выдёргивать лишь отдельные куски текста ради обоснования веганизма.

Профанация мира, которая стояла в центре программы Просвещения, происходила параллельно с его повторным околдовыванием. Общественные отношения стали вещественно застывшими природными отношениями, второй природой. В этом процессе освобождения от первой природы человек разделил судьбу остального мира. Общество, по Хоркхаймеру и Адорно, «продолжает угрожающую природу как длительное, организованное принуждение, которое, воспроизводясь в индивидах как последовательное самосохранение, снова обрушивается на природу как общественное владычество над природой».
Чем более общественные отношения принуждения становились похожи на архаичную борьбу всех против всех, тем сильнее отсковали люди по оригиналу. Вопреки ожиданиям Маркса, они не сделали не недостигнутый идеал буржуазного общества, обещание счастья Просвещения, масштабом реальности. Вместо этого они проклинали либо то в статусе кво, что наиболее приближалось к идеалу: индивидуальность, искусственность, роскошь буржуазии либо мировой рынок, в котором уже содержалась идея безгосударственного мирового общества. Либо они мечтали о дурной реальности позавчерашнего дня – о стае, семействе, племени, крови и почве. Continue reading “All you can eat”

Человек и животное

Макс Хоркхаймер / Теодор В. Адорно

[Взято из книги «Диалектика просвещения»]

Идея человека в европейской истории находит свое выражение в его отличии от животного. Своим неразумием животные доказывают достоинство человека. Об этой противоположности с такой настойчивостью и единодушием твердилось всеми предтечами буржуазного мышления – древними иудеями, стоиками и отцами церкви, а затем на протяжении средних веков и Нового времени, – что она принадлежит к числу тех немногих идей, которые входят в основной состав западной антропологии. Ее разделяют даже сегодня. Бихевиористы лишь по видимости предали ее забвению. К людям они применяют те же самые формулы и результаты, которых, не зная удержу, добиваются они силой от беззащитных животных в своих омерзительных физиологических лабораториях. Заключение, которое делается ими из изувеченных тел животных, относится не к животному на свободе, но к сегодняшнему человеку. Оно свидетельствует о том, что благодаря учиняемому над животным насилию он и только он один во всем мироздании по доброй воле функционирует так же механически, слепо и автоматически, как извивающаяся в конвульсиях, связанная жертва, из чьей агонии специалист умело извлекает выгоду. Профессор за анатомическим столом определяет агонию научно, как работу рефлексов, гадатель у алтаря провозглашал ее знаком своих богов. Человеку свойственен разум, неумолимо сходящий на нет; у животного, из которого делает он свой кровавый вывод, есть только безрассудный ужас, порыв к бегству, путь к которому ему отрезан.

Отсутствие разума бессловесно. Словоохотливо же обладание им, господствующее во всей истории. Вся Земля свидетельствует во славу человека. В периоды войны и мира, на арене и в скотобойне, начиная с медленной смерти мамонта, которого удавалось одолеть примитивным человеческим племенам с помощью первых планомерных действий, вплоть до сплошной эксплуатации животного мира сегодняшнего дня, неразумные создания неизменно испытывали на себе, что такое разум. Этот видимый ход событий скрывает от палачей невидимый: бытие без света разума, существование самих животных. Оно могло бы быть подлинной темой для психологии, ибо только жизнь животных протекает сообразно душевным побуждениям; там, где психологии надлежит объяснить человека, его душевные побуждения деградируют и разрушаются. Там, где меж людьми призывается на помощь психология, скудная сфера их непосредственных отношений еще более сужается, они превращаются тут еще и в вещи. Прибегать к психологии для понимания другого постыдно, для объяснения собственных мотивов – сентиментально. Психология животных, изощряясь в своих ловушках и лабиринтах, потеряла, однако, из виду свой предмет, забыла о том, что говорить о душе, о ее познании подобает именно и исключительно применительно к животному. Даже Аристотель, признававший у животных наличие некой, хотя бы и низшей души, охотнее, однако, говорил о телах, частях, движении и зачатии, чем о собственно существовании животного.

Мир животного беспонятиен. Там нет слова, чтобы в потоке являющегося констатировать идентичное, в чередовании экземпляров – тот же самый вид, в изменяющихся ситуациях – одну и ту же вещь. Хотя возможность повторного узнавания и не отсутствует полностью, идентификация ограничивается витально значимым. В этом потоке не найдется ничего, что было бы определено в качестве постоянного, и, тем не менее, все остается одним и тем же, потому что нет никакого прочного знаний о прошлом и никакого ясного предвидения будущего. Животное отзывается на имя и не обладает самостью, оно замкнуто в самом себе и, тем не менее, брошено на произвол судьбы, оно всегда принуждается, у него нет идеи, которая могла бы вывести его за пределы принуждения. Взамен утешения животное не обретает смягчения страха, отсутствие сознания счастья оно не обменивает на неведание скорби и боли. Чтобы счастье стало субстанциальным, даровав существованию смерть, требуется идентифицирующее воспоминание, успокоительное познание, религиозная или философская идея, короче – понятие. Есть счастливые животные, но сколь недолговечно это счастье! Течение жизни животного, не прерываемое освободительной мыслью, сумрачно и депрессивно. Чтобы избавиться от сверлящей пустоты существования, необходимо сопротивление, хребтом которого является язык. Даже сильнейшее из животных бесконечно дебильно. Учение Шопенгауэра, согласно которому маятник жизни раскачивается между болью и скукой, между точечными мгновениями утоленного влечения и бесконечной страстью, приложимо к животному, не способному положить конец своей участи путем познания. В душе животного заложены разрозненные человеческие чувства и потребности, даже элементы духа, но без той опоры, которую дает лишь организующий разум. Лучшие его дни протекают в череде хлопот, как во сне, который животное все равно едва ли в состоянии отличить от бодрствования. Ему неведом отчетливый переход от игры к серьезности; радость пробуждения от кошмара к действительности.

Continue reading “Человек и животное”

За Вольтера

Макс Хоркхаймер / Теодор В. Адорно

[Взято из книги «Диалектика просвещения»]

 

Твой разум однобок, нашептывает однобокий разум, ты поступил несправедливо по отношению к власти. О постыдности тирании трубил ты патетически, плаксиво, саркастически, громогласно; но о добре, что творит власть, ты умалчиваешь. Без тех гарантий безопасности, которые может дать только власть, добру бы никогда не существовать. Под сенью власти бурлят, играя, жизнь и любовь, им удалось вырвать у враждебной природы и твою долю счастья. – Внушаемое апологетикой является одновременно и истинным, и ложным. При всех великих достижениях власти только она одна способна совершать несправедливость, ибо несправедливым бывает только приговор, за которым следует приведение его в исполнение, а не речь адвоката, которой не внемлют. Только в том случае, когда эта речь сама нацелена на угнетение и защищает силу вместо слабости, соучаствует она во всеобщей несправедливости. – Но власть, продолжает нашептывать однобокий разум, представлена людьми. Компрометируя ее, ты их делаешь мишенью. И те, кто придут после них, возможно, окажутся еще хуже. – Эта ложь говорит правду. Когда фашистские убийцы ждут своего часа, не следует натравливать народ на слабое правительство. Но даже союз с менее брутальными силами не обязательно имеет своим логическим следствием замалчивание подлостей. Шансы на то, что благодаря разоблачению несправедливости, кого-либо от дьявола защищающей, пострадает благое дело, всегда были гораздо меньшими, чем то преимущество, которое получал дьявол, когда ему предоставлялось право разоблачать несправедливость. Как же далеко должно было зайти общество, в котором одни только негодяи все еще говорят правду и о весело продолжающемся линчевании твердит без устали Геббельс. Не добро, но зло является предметом теории. Ею воспроизводство жизни предполагается во всякий раз уже определенных формах. Ее стихией является свобода, ее темой – угнетение. Там, где язык становится апологетичным, он уже коррумпирован, по самой сути своей не способен он быть ни нейтральным, ни практическим. – Неужели ты не можешь обратить внимание на хорошие стороны и провозгласить первопринципом любовь взамен бесконечной горечи! – Существует только один способ выражения истины: мысль, отрицающая несправедливость. Если подчеркивание хороших сторон не снимается в негативном целом, то оно прославляет собственную противоположность: насилие. При помощи слов я могу интриговать, пропагандировать, суггестивно внушать, и это та их особенность, благодаря которой они, как и всякое действие, включаются в действительность, и которая понятна лжи. Ею создается впечатление, что и противоречие существующему происходит в угоду забрезжившим формам насилия, конкурирующим бюрократиям и властителям. В своем неописуемом страхе она способна и желает видеть только то, что есть она сама. Все, что входит в ее медиум, язык как инструмент, становится идентичным ложи, как становятся идентичными между собой вещи в темноте. Но сколь бы верно ни было то, что не существует такого слова, которым не могла бы в конечном счете воспользоваться ложь, все же не благодаря ей, но исключительно в жестком противостоянии мысли власти становится явственным приносимое ею благо. Бескомпромиссна ненависть к террору, осуществляемому по отношению к самой что ни на есть распоследней твари, вызывает законную благодарность со стороны пощаженного. Взывание к солнцу есть идолопоклонство. Вид от зноя засохшего дерева рождает предчувствие величественности дневного света, который не должен в то же время опалять озаряемый мир.